Эдуард Аркадьевич Асадов. Избраное

Избранное. - Смоленск: Русич, 2003. - 624 с. OCR by Ignat

ТВОРЧЕСТВО ВЫСШЕЙ ПРОБЫ

Если я скажу, что золото никогда не тускнеет, то вряд ли кого-нибудь удивлю. Оно действительно не поддается ни времени, ни щелочам, ни кислотам. То же самое происходит и спроизведениями больших и ярких мастеров искусства и литературы. К сожалению, как и золото, в жизни нашей литературные шедевры втречаются довольно редко. Впрочем, встречайся они часто - золото перестало бы быть золотом. Но они есть, и мы, чтобы не путать их с произведениями менее яркими и глубокими, привыкли называть подобные книги классикой. И мы сейчас не будем, пользуясь прежними консервативными критериями, считать классикой лишь произведения прошлых веков. Да, классика есть. Она живет и сегодня, если только внимательно ко всему приглядеться. О произведениях Эдуарда Асадова так же, как и об их авторе, мне доводилось писать и говорить в своих лекциях как в институтских аудиториях, так и по линии общества "Знание". Книги Асадова прошли самое главное и самое трудное испытание - испытание временем. Вот уже более пяти десятилетий книги Эдуарда Асадова являются едва ли не самыми любимыми и самыми читаемыми как в нашей стране, так и далеко за ее пределами. Чтобы не быть голословной, с абсолютной уверенностью скажу, что вряд ли найдется человек, который, не кривя душой, видел хотя бы раз книгу Эдуарда Асадова, пылящуюся на полках книжного магазина. Но не только испытание временем прошли эти книги, они прошли абсолютно невредимыми сквозь кислоты и щелочи завистливой и недоброжелательной критики. Почему так получилось? Ответ, как говорится, прост до смешного: да потому, что на стороне Эдуарда Асадова были миллионы читателей всех возрастов и профессий - от школьника до ветерана и от рабочего до прославленного ученого. Сразу же возникает вопрос: чем же волнуют и покоряют эти стихи читателей? Да прежде всего огромной художественной и жизненной правдой, самобытностью и неповторимостью интонаций, полифоничностью звучания. И все-таки самое главное - то, что не поддается практически никакому анализу, никаким препарированиям критики, короче говоря, то, что Михаил Исаковский назвал когда-то "секретом поэзии", а именно - литературный талант. Каких бы тем ни касался Асадов, о чем бы он ни писал, это всегда интересно и ярко, это всегда волнует душу. Обратите внимание на широту и многогранность его палитры, на глубину и страстность каждой его строки. Тут и горячие, полные предельных эмоций стихи на гражданские темы, такие как "Реликвии страны", "Россия начиналась не с меча!", "Иванам непомнящим родства", знаменитая "Трусиха", "Моя звезда" и другие. Тут и пронизанные лиризмом, то нежные, то проникновенно-доверительные тихи о любви. Асадов любит не только людей и родную землю. Он любит все живое на ней. Немного найдется у нас поэтов, у которых было бы столько образных, ярких и глубоко взволнованных стихов о природе. Есть в творчестве Асадова один совершенно уникальный и до трепета взволнованный цикл о наших четвероногих и крылатых друзьях. Вспомните стихи этого цикла: "Медвежонок", "Бенгальский тигр", "Пеликан", "Баллада о буланом Пенсионере", "Яшка", "Зарянка" и, может быть, самое знаменитое стихотворение этого цикла "Стихи о рыжей дворняге". После Сергея Есенина ни один поэт в нашей литературе не мог бы похвастать таким удивительным циклом. При этом автор не просто любит, но проникает в душу каждой лошади, пеликана, медвежонка или собаки. Откуда в стихаха Асадова столько силы, мужества, столько неукротимой страсти в борьбе за правду, совесть, за красоту человеческих отношений, за все прекрасное на земле? Откуда черпает он темы для своих произведений? Ответим уверенно: прежде всего из жизни! Из той самой жизни, в борьбе за которую Эдуард Асадов отдал едва ли не все, что может отдать, сражаясь за нее, человек! Напомним же короко некоторые вехи его биографии. Эдуард Аркадьевич Асадов родился седьмого сентября 1923 года в Туркмении, в городе Мары, в армянской семье. Родители будущего поэта, Лидия Ивановна и Аркадий Григорьевич, были школьными учителями, воспитавшими в сыне с первых лет его жизни честность, благородство, искренность и вообще самые светлые качества души. К сожалению, отец Эдуарда умер очень рано, когда мальчику было только пять лет. И Лидия Ивановна переехала с сыном на Урал, в Свердловск (ныне Екатеринбург), туда, где жил дедушка будущего поэта, Иван Калустович Курдов, которого Эдуард Аркадьевич называл потом с доброй улыбкой "историческим дедушкой". А дедушка-то и в самом деле был историческим. Живя в Астрахани, он с 1885 по 1887 год служил секретарем-переписчиком у Николая Гавриловича Чернышевского, после того, как тот возвратился из Вилюйской ссылки, и навсегда проникся его высокими философскими идеалами. В 1887 году по совету Чернышевского он поступил в Казанский университет, где познакомился со студентом Володей Ульяновым и участвовал вместе с ним в деле организации нелегальных студенческих библиотек. В дальнейшем, окончив естественный факультет университета, он работал на Урале земским врачом. Глубина и неординарность мышления Ивана Калустовича оказали огромное влияние на формирование души внука, на его веру и совесть, в доброту, горячую любовь к людям. Первые свои стихи Эдуард написал в восьмилетнем возрасте. И в дальнейшем писал их и в школьные годы, и на фронте, и в госпитальной палате, и вообще всегда и везде. В 1938 году Лидия Ивановна переехала с сыном в Москву, где Эдуард продолжал учиться, он мечтал о поступлении в Литературный институт и с головой погрузился в книги, молодежные споры и поэзию, продолжая писать запальчивые и взволнованные стихи. Выпускной бал в 38-ой московской школе состоялся 14 июня 1941 года, а ровно через неделю - война. И Эдуард Асадов, не дожидаясь призыва, с первых же дней уходит на фронт добровольцем. Воевал он на четырех фронтах - Волховском, Ленинградском, Северо-Кавказском и 4-м Украинском. И за годы войны прошел путь от наводчика орудия до офицера, командира батареи Гвардейских минометов "Катюши"). В боях за освобождение Севастополя в ночь с 3 на 4 мая 1944 года при выполнении важнейшего боевого задания лейтенант Асадов был тяжело ранен и навсегда потерял зрение. Но даже обрушенный в тяжелейшее горе, он не потерял ни мужества, ни души, ни веры в светлые идеалы. Смыслом его жизни была поэзия. И в госпитале междк операциями он упорно продолжает писать стихи, которые впоследствии были одобрены сначала мэтром нашей литературы Корнеем Ивановичем Чуковским, а затем и приемной комиссией Литературного института им. Горького. Далее пять лет учебы в институте, напряженных, упорных и трудных, пять победоносных ступеней и в учебе, и в творчестве. Пять лет без единой тройки и как результат - диплом с отличием, так называемый "красный диплом", и в год окончания института (в 1951 г.) первая книга стихов "Светлые дороги". И снова годы горячего и упорнейшего труда и все новые и новые книги. До настоящего времени их выпущено всего тридцать пять. И каждая новая книга, это, без всяких преувеличений, новый прорыв в прекрасное. Как живет, над чем сегодня работает и за что ратует Эдуард Асадов? На это в значительной мере ответит книга, которую вы держите в руках. В ней опубликованы и стихи, которые вы любите с давних пор, и огромное количество новых произведений. Несмотря на постигшее его громадное горе - смерть от сердечного приступа близкого друга и талантливой артистки Галины Валентиновны Асадовой (Разумовской), жены поэта, - он, проявив самые сильные стороны своей души, продолжает упорно работать! Глубочайшее ему за это спасибо! Пожелаем же Эдуарду Аркадьевичу Асадову новых творческих успехов, здоровья и счастья!

АЛЕКСАНДРА ЗОСИМОВА,

кандидат филологических наук

СТИХОТВОРЕНИЯ

ДОРОЖИТЕ СЧАСТЬЕМ, ДОРОЖИТЕ!

Дорожите счастьем, дорожите! Замечайте, радуйтесь, берите Радуги, рассветы, звезды глаз -- Это все для вас, для вас, для вас. Услыхали трепетное слово -- Радуйтесь. Не требуйте второго. Не гоните время. Ни к чему. Радуйтесь вот этому, ему! Сколько песне суждено продлиться? Все ли в мире может повториться? Лист в ручье, снегирь, над кручей вяз... Разве это будет тыщу раз! На бульваре освещают вечер Тополей пылающие свечи. Радуйтесь, не портите ничем Ни надежды, ни любви, ни встречи! Лупит гром из поднебесной пушки. Дождик, дождь! На лужицах веснушки. Крутит, пляшет, бьет по мостовой Крупный дождь в орех величиной. Если это чудо пропустить, Как тогда уж и на свете жить?! Все, что мимо сердца пролетело, Ни за что потом не возвратить! Хворь и ссоры временно оставьте, Вы их все для старости оставьте. Постарайтесь, чтобы хоть сейчас Эта "прелесть" миновала вас. Пусть бормочут скептики до смерти. Вы им, желчным скептикам, не верьте -- Радости ни дома, ни в пути Злым глазам, хоть лопнуть, - не найти! А для очень, очень добрых глаз Нет ни склок, ни зависти, ни муки. Радость вам сама протянет руки, Если сердце светлое у вас. Красоту увидеть в некрасивом, Разглядеть в ручьях разливы рек! Кто умеет в буднях быть счастливым, Тот и впрямь счастливый человек! И поют дороги и мосты, Краски леса и ветра событий, Звезды, птицы, реки и цветы: Дорожите счастьем, дорожите! 1968 г.

x x x

Я могу тебя очень ждать, Долго-долго и верно-верно, И ночами могу не спать Год, и два, и всю жизнь, наверно. Пусть листочки календаря Облетят, как листва у сада, Только знать бы, что все не зря, Что тебе это вправду надо! Я могу за тобой идти По чащобам и перелазам, По пескам, без дорог почти, По горам, по любому пути, Где и черт не бывал ни разу! Все пройду, никого не коря, Одолею любые тревоги, Только знать бы, что все не зря, Что потом не предашь в дороге. Я могу для тебя отдать Все, что есть у меня и будет. Я могу за тебя принять Горечь злейших на свете судеб. Буду счастьем считать, даря Целый мир тебе ежечасно. Только знать бы, что все не зря, Что люблю тебя не напрасно! 1968 г.

РОССИЯ НАЧИНАЛАСЬ НЕ С МЕЧА!

Россия начиналась не с меча, Она с косы и плуга начиналась. Не потому, что кровь не горяча, А потому, что русского плеча Ни разу в жизни злоба не касалась... И стрелами звеневшие бои Лишь прерывали труд ее всегдашний. Недаром конь могучего Ильи Оседлан был хозяином на пашне. В руках, веселых только от труда, По добродушью иногда не сразу Возмездие вздымалось. Это да. Но жажды крови не было ни разу. А коли верх одерживали орды, Прости, Россия, беды сыновей. Когда бы не усобицы князей, То как же ордам дали бы по мордам! Но только подлость радовалась зря. С богатырем недолговечны шутки: Да, можно обмануть богатыря, Но победить - вот это уже дудки! Ведь это было так же бы смешно, Как, скажем, биться с солнцем и луною, Тому порукой - озеро Чудское, Река Непрядва и Бородино. И если тьмы тевтонцев иль Батыя Нашли конец на родине моей, То нынешняя гордая Россия Стократ еще прекрасней и сильней! И в схватке с самой лютою войною Она и ад сумела превозмочь. Тому порукой - города-герои В огнях салюта в праздничную ночь! И вечно тем сильна моя страна, Что никого нигде не унижала. Ведь доброта сильнее, чем война, Как бескорыстье действеннее жала. Встает заря, светла и горяча. И будет так вовеки нерушимо. Россия начиналась не с меча, И потому она непобедима! 1974 г.

ДОРОГИЕ ОКОВЫ

Россия без каждого из нас обойтись может. Но никто из нас не может обойтись без России. И.С. Тургенев Париж. Бужеваль. Девятнадцатый век. В осеннем дожде пузырятся лужи. А в доме мучится человек: Как снег, голова, борода, как снег, И с каждой минутой ему все хуже... Сейчас он слабей, чем в сто лет старик, Хоть был всем на зависть всегда гигантом: И ростом велик, и душой велик, А главное - это велик талантом! И пусть столько отдано лет и сил И этой земле, и друзьям французским, Он родиной бредил, дышал и жил, И всю свою жизнь безусловно был Средь русских, наверное, самым русским. Да, в жилах и книгах лишь русская кровь, И все-таки, как же все в мире сложно! И что может сделать порой любовь - Подчас даже выдумать невозможно! Быть может, любовь - это сверхстрана, Где жизнь и ласкает, и рвет, и гложет, И там, где взметает свой стяг она, Нередко бывает побеждена И гордость души, и надежда тоже. Ну есть ли на свете прочнее крепи, Чем песни России, леса и снег, И отчий язык, города и степи... Да, видно, нашлись посильнее цепи, К чужому гнезду приковав навек. А женщина смотрится в зеркала И хмурится: явно же не красавица. Но рядом - как праздник, как взлет орла, Глаза, что когда-то зажечь смогла, И в них она дивно преображается. Не мне, безусловно, дано судить Чужие надежды, и боль, и счастье, Но, сердцем ничьей не подсуден власти, Я вправе и мыслить, и говорить! Ну что ему было дано? Ну что? Ждать милостей возле чужой постели? Пылать, сладкогласные слыша трели? И так до конца? Ну не то, не то! Я сам ждал свиданья и шорох платья, И боль от отчаянно-дорогого, Когда мне протягивали объятья, Еще не остывшие от другого... И пусть я в решеньях не слишком скор, И все ж я восстал против зла двуличья! А тут до мучений, до неприличья В чужом очаге полыхал костер... - О, да, он любил, - она говорила, - Но я не из ласковых, видно, женщин. Я тоже, наверно, его любила, Но меньше, признаться, гораздо меньше. Да, меньше. Но вечно держала рядом, Держала и цель-то почти не пряча. Держала объятьями, пылким взглядом, И голосом райским, и черным адом Сомнений и мук. Ну а как иначе?! С надменной улыбкою вскинув бровь, Даря восхищения и кошмары, Брала она с твердостью вновь и вновь И славу его, и его любовь, Доходы с поместья и гонорары. Взлетают и падают мрак и свет, Все кружится: окна, шкафы, столы. Он бредит... Он бредит... А может быть, нет? "Снимите, снимите с меня кандалы..." А женщина горбится, словно птица, И смотрит в окошко на тусклый свет. И кто может истинно поручиться, Вот жаль ей сейчас его или нет?.. А он и не рвется, видать, смирился, Ни к спасским лесам, ни к полям Москвы. Да, с хищной любовью он в книгах бился, А в собственной жизни... увы, увы... Ведь эти вот жгучие угольки - Уедешь - прикажут назад вернуться. И ласково-цепкие коготки, Взяв сердце, вовеки не разомкнутся. Он мучится, стонет... То явь, то бред... Все ближе последнее одиночество... А ей еще жить чуть не тридцать лет, С ней родина, преданный муж. Весь свет И пестрое шумно-живое общество. Что меркнет и гаснет: закат? Судьба? Какие-то тени ползут в углы... А в голосе просьба, почти мольба: - Мне тяжко... Снимите с меня кандалы... Но в сердце у женщины немота, Не в этой душе просияет пламя. А снимет их, может быть, только ТА, В чьем взгляде и холод, и пустота, Что молча стоит сейчас за дверями. И вот уж колеса стучат, стучат, Что кончен полон. И теперь впервые (Уж нету нужды в нем. Нужны живые!) Он едет навечно назад... назад... Он был и остался твоим стократ, Прими же в объятья его, Россия! 13 октября 1996 г. Красновидово-Москва

РЕЛИКВИИ СТРАНЫ

Скажи мне: что с тобой, моя страна? К какой сползать нам новой преисподней, Когда на рынках продают сегодня Знамена, и кресты, и ордена?! Неважно, как реликвию зовут: Георгиевский крест иль орден Ленина, Они высокой славою овеяны, За ними кровь, бесстрашие и труд! Ответьте мне: в какой еще стране Вы слышали иль где-нибудь встречали, Чтоб доблесть и отвагу на войне На джинсы с водкой запросто меняли! В каком, скажите, царстве-государстве Посмели бы об армии сказать Не как о самом доблестном богатстве, А как о зле иль нравственном распадстве, Кого не жаль хоть в пекло посылать?! Не наши ли великие знамена, Что вскинуты в дыму пороховом Рукой Петра, рукой Багратиона И Жукова! - без чести и закона Мы на базарах нынче продаем! Пусть эти стяги разными бывали: Андреевский, трехцветный или красный, Не в этом суть, а в том, над чем сияли, Какие чувства люди в них влагали И что жило в них пламенно и властно! Так повелось, что в битве, в окруженье, Когда живому не уйти без боя, Последний вомн защищал в сраженье Не жизнь свою, а знамя полковое. Так как же мы доныне допускали, Чтоб сопляки ту дедовскую славу, Честь Родины, без совести и права, Глумясь, на рынках запросто спускали! Любой народ на свете бережет Реликвии свои, свои святыни. Так почему же только наш народ Толкают нынче к нравственной трясине?! Ну как же докричаться? Как сказать, Что от обиды и знамена плачут! И продавать их - значит предавать Страну свою и собственную мать Да и себя, конечно же, в придачу! Вставайте ж, люди, подлость обуздать! Не ждать же вправду гибели и тризны, Не позволяйте дряни торговать Ни славою, ни совестью Отчизны! 1992 г.

ПЕРЕКРОЙКА

Сдвинув вместе для удобства парты, Две "учебно-творческие музы" Разложили красочную карту Бывшего Советского Союза. Молодость к новаторству стремится, И, рождая новые привычки, Полная идей географичка Режет карту с бойкой ученицей. Все летит со скоростью предельной, Жить, как встарь, - сегодня не резон! Каждую республику отдельно С шуточками клеят на картон. Гордую, великую державу, Что крепчала сотни лет подряд, Беспощадно ножницы кроят, И - прощай величие и слава! От былых дискуссий и мытарств Не осталось даже и подобья: Будет в школе новое пособье - "Карты иностранных государств". И, свершая жутковатый "труд", Со времен Хмельницкого впервые Ножницы напористо стригут И бегут, безжалостно бегут Между Украиной и Россией. Из-за тучи вырвался закат, Стала ярко-розовою стенка. А со стенки классики глядят: Гоголь, Пушкин. Чехов и Шевченко. Луч исчез и появился вновь. Стал багрянцем наливаться свет. Показалось вдруг, что это кровь Капнула из карты на паркет... Где-то глухо громыхают грозы, Ветер зябко шелестит в ветвях, И блестят у классиков в глазах Тихо навернувшиеся слезы... 17 февраля 1992 г. Москва

ОДНО ПИСЬМО

Как мало все же человеку надо! Одно письмо. Всего-то лишь одно. И нет уже дождя над мокрым садом, И за окошком больше не темно... Зажглись рябин веселые костры, И все вокруг вишнево-золотое... И больше нет ни нервов, ни хандры, А есть лишь сердце радостно-хмельное! И я теперь богаче, чем банкир. Мне подарили птиц, рассвет и реку, Тайгу и звезды, море и Памир. Твое письмо, в котором целый мир. Как много все же надо человеку! 1965 г.

ЧТО ТАКОЕ СЧАСТЬЕ?

Что же такое счастье? Одни говорят: "Это страсти: Карты, вино, увлеченья - Все острые ощущенья". Другие верят, что счастье - В окладе большом и власти, В глазах секретарш плененных И трепете подчиненных. Третьи считают, что счастье - Это большое участье: Забота, тепло, внимание И общность переживания. По мненью четвертых, это - С милой сидеть до рассвета, Однажды в любви признаться И больше не расставаться. Еще есть такое мнение, Что счастье - это горение: Поиск, мечта, работа И дерзкие крылья взлета. А счастье, по-моему, просто Бывает разного роста: От кочки и до Казбека,- В зависимости от человека! 1966 г.

ГРЯДУЩИЙ ДЕНЬ

Скажите, неужто рехнулся свет? Ведь круглые сутки зимой и летом От телеистерик спасенья нет, И, бурно кидаясь то в явь, то в бред, Плюют политикою газеты! Законность? Порядок? - Ищи-свищи! Вперед, кто плечисты и кто речисты! И рвутся к кормушкам политхлыщи И всякого рода авантюристы! Сначала поверили: пробил час! Да здравствует гласность и демократия! А после увидели: глас-то глас, Да что-то уж слишком крепки объятия... Был ветер, что гнул по своим канонам, Сегодня ты ветром иным гоним. Вчера поклонялись одним иконам, Теперь хоть умри, но молись другим. И часто все крики о демократии Толкают нас в хаос, как в темный лес. Да, партий полно, только сколько партий Куда посуровей КПСС! И как демократию понимать? Тебе объяснят горячо и дружно: Что правых бранить - хорошо и нужно. А левых - ни-ни! И не смей мечтать! Ругали безжалостно партократию За должности, дачи и спецпайки, Но перед алчностью "демократии" Партийные боссы почти щенки! И все же я верю: часы пробьют! А с кем я? Отвечу без слов лукавых, Что я ни за левых и ни за правых, А с теми, кто все же еще придут! Придут и задушат пожар инфляций, И цены все двинут наоборот, И, больше не дав уже издеваться, Поднимут с колен свой родной народ! Не зря же о правде в сиянье света Мечтали поэты во все века, И раз этой верой земля согрета, То тут хоть убей, но свершится это, И день тот наступит наверняка! 1991 г.

МИКРОКЛИМАТ

День и ночь за окном обложные дожди, Все промокло насквозь: и леса, и птицы. В эту пору, конечно, ни почты не жди, Да и вряд ли какой-нибудь гость постучится. Реки хмуро бурлят, пузырятся пруды. Все дождем заштриховано, скрыто и смыто. На кого и за что так природа сердита И откуда берет она столько воды?! Небо, замысла скверного не тая, Все залить вознамерилось в пух и прах. Даже странно представить, что есть края, Где почти и не ведают о дождях. Где сгорают в горячих песках следы И ни пятнышка туч в небесах седых, Где родник или просто стакан воды Часто ценят превыше всех благ земных. Дождь тоской заливает луга и выси, Лужи, холод да злющие комары. Но душа моя с юности не зависит Ни от хмурых дождей, ни от злой жары. И какой ни придумает финт природа, Не навеет ни холод она, ни сплин. Ведь зависит внутри у меня погода От иных, совершенно иных причин. Вот он - мудрый и очень простой секрет: Если что-то хорошее вдруг свершилось, Как погода бы яростно ни бесилась, В моем сердце хохочет весенний свет! Но хоть трижды будь ласковою природа, Только если тоска тебя вдруг грызет, То в душе совершенно не та погода, В ней тогда и бураны, и снег, и лед. Дождь гвоздит по земле, и промозглый ветер Плющит капли о стекла и рвет кусты. Он не знает, чудак, о прекрасном лете, О моем, о веселом и добром лете, Где живет красота, и любовь, и ты... 1990 г.

"ВЕСЕЛЬЕ РУСИ"

Веселье Руси - есть пити. Владимир Мономах Кто твердит, что веселье России есть пити? Не лгите! У истории нашей, у всей нашей жизни спроси, Обращаюсь ко всем: укажите перстом, докажите, Кто был счастлив от пьянства у нас на Великой Руси?! Говорил стольный князь те слова или нет - неизвестно. Если ж он даже где-то за бражным столом пошутил, То не будем смешными, а скажем и гордо, и честно, Что не глупым же хмелем он русские земли сплотил. А о том, что без пьянства у нас на Руси невозможно, Что за рюмку любой даже душу согласен отдать, Эта ложь так подла, до того непотребно-ничтожна, Что за это, ей-богу, не жаль и плетьми отрезвлять! Что ж, не будем скрывать, что на праздник и вправду варили Брагу, пиво и мед, что текли по густой бороде. Но сердца хлеборобов не чарой бездумною жили, А пьянели от счастья лишь в жарком до хмеля труде. На земле могут быть и плохими, и светлыми годы, Человек может быть и прекрасный, и мелочно-злой, Только нет на планете ни мудрых, ни глупых народов, Как и пьяниц-народов не видел никто под луной. Да, меды на Руси испокон для веселья варили. Что ж до водки - ее и в глаза не видали вовек. Водку пить нас, увы, хорошо чужеземцы учили - Зло творить человека научит всегда человек! Нет, в себя же плевать нам, ей-богу, никак не годится. И зачем нам лукавить и прятать куда-то концы. Если водку везли нам за лес, за меха и пшеницу Из земель итальянских ганзейские хваты-купцы. А о пьянстве российском по всем заграницам орали Сотни лет наши недруги, подлою брызжа слюной, Оттого, что мы это им тысячу раз ПОЗВОЛЯЛИ И в угоду им сами глумились подчас над собой. А они еще крепче на шее у родины висли И, хитря, подымали отчаянный хохот и лай, Дескать, русский - дурак, дескать, нет в нем ни чувства, ни мысли, И по сути своей он пьянчуга и вечный лентяй. И, кидая хулу и надменные взгляды косые, А в поклепы влагая едва ли не душу свою, Не признались нигде, что великих сынов у России, Может, всемеро больше, чем в их заграничном раю. Впрочем, что там чужие! Свои же в усердии зверском (А всех злее, как правило, ранит ведь свой человек) Обвинили народ свой едва ль не в запойстве вселенском И издали указ, о каком не слыхали вовек! И летели приказы, как мрачно-суровые всадники, Видно, грозная сила была тем приказам дана, И рубили, рубили повсюду в стране виноградники, И губились безжалостно лучшие марки вина... Что ответишь и скажешь всем этим премудрым законщикам, Что, шагая назад, уверяли, что мчатся вперед, И которым практически было плевать на народ И на то, что мильоны в карманы летят к самогонщикам. Но народ в лицемерье всегда разбирается тонко. Он не слушал запретов и быть в дураках не желал. Он острил и бранился, он с вызовом пил самогонку И в хвостах бесконечных когда-то за водкой стоял. Унижали народ. До чего же его унижали! То лишали всех прав в деспотично-свинцовые дни, То о серости пьяной на всех перекрестках кричали, То лишали товаров, то слова и хлеба лишали, То считали едва ли не быдлу тупому сродни. А народ все живет, продолжая шутить и трудиться, Он устало чихает от споров идей и систем, Иногда он молчит, иногда обозленно бранится И на митинги ходит порой неизвестно зачем. Но когда-то он все же расправит усталые плечи И сурово посмотрит на все, что творится кругом. И на все униженья и лживо-крикливые речи Грохнет по столу грозно тяжелым своим кулаком. И рассыплются вдребезги злобные, мелкие страсти, Улыбнется народ: "Мы вовеки бессмертны, страна!" И без ханжества в праздник действительной правды и счастья Выпьет полную чашу горящего солнцем вина! 1990 г.

ПАДАЕТ СНЕГ

Падает снег, падает снег - Тысячи белых ежат... А по дороге идет человек, И губы его дрожат. Мороз под шагами хрустит, как соль, Лицо человека - обида и боль, В зрачках два черных тревожных флажка Выбросила тоска. Измена? Мечты ли разбитой звон? Друг ли с подлой душой? Знает об этом только он Да кто-то еще другой. Случись катастрофа, пожар, беда - Звонки тишину встревожат. У нас милиция есть всегда И "Скорая помощь" тоже. А если просто: падает снег И тормоза не визжат, А если просто идет человек И губы его дрожат? А если в глазах у него тоска - Два горьких черных флажка? Какие звонки и сигналы есть, Чтоб подали людям весть?! И разве тут может в расчет идти Какой-то там этикет, Удобно иль нет к нему подойти, Знаком ты с ним или нет? Падает снег, падает снег, По стеклам шуршит узорным. А сквозь метель идет человек, И снег ему кажется черным... И если встретишь его в пути, Пусть вздрогнет в душе звонок, Рванись к нему сквозь людской поток. Останови! Подойди! 1964 г.

ЛЮБОВЬ И ТРУСОСТЬ

Почему так нередко любовь непрочна? Несхожесть характеров? Чья-то узость? Причин всех нельзя перечислить точно, Но главное все же, пожалуй, трусость. Да, да, не раздор, не отсутствие страсти, А именно трусость - первопричина. Она-то и есть та самая мина, Что чаще всего подрывает счастье. Неправда, что будто мы сами порою Не ведаем качеств своей души. Зачем нам лукавить перед собою, В основе мы знаем и то и другое, Когда мы плохи и когда хороши. Пока человек потрясений не знает, Не важно - хороший или плохой, Он в жизни обычно себе разрешает Быть тем, кто и есть он. Самим собой. Но час наступил - человек влюбляется Нет, нет, на отказ не пойдет он никак. Он счастлив. Он страстно хочет понравиться. Вот тут-то, заметьте, и появляется Трусость - двуличный и тихий враг. Волнуясь, боясь за исход любви И словно стараясь принарядиться, Он спрятать свои недостатки стремится, Она - стушевать недостатки свои. Чтоб, нравясь быть самыми лучшими, первыми, Чтоб как-то "подкрасить" характер свой, Скупые на время становятся щедрыми, Неверные - сразу ужасно верными. А лгуньи за правду стоят горой. Стремясь, чтобы ярче зажглась звезда, Влюбленные словно на цыпочки встали И вроде красивей и лучше стали. "Ты любишь?" - "Конечно!" "А ты меня?" - "Да!" И все. Теперь они муж и жена. А дальше все так, как случиться и должно: Ну сколько на цыпочках выдержать можно?! Вот тут и ломается тишина... Теперь, когда стали семейными дни, Нет смысла играть в какие-то прятки. И лезут, как черти, на свет недостатки, Ну где только, право, и были они? Эх, если б любить, ничего не скрывая, Всю жизнь оставаясь самим собой, Тогда б не пришлось говорить с тоской: "А я и не думал, что ты такая!" "А я и не знала, что ты такой!" И может, чтоб счастье пришло сполна, Не надо душу двоить свою. Ведь храбрость, пожалуй, в любви нужна Не меньше, чем в космосе или в бою! 1967 г.

ДВАДЦАТЫЙ ВЕК

Ревет в турбинах мощь былинных рек, Ракеты, кванты, электромышленье... Вокруг меня гудит двадцатый век, В груди моей стучит его биенье. И если я понадоблюсь потом Кому-то вдруг на миг или навеки, Меня ищите не в каком ином, А пусть в нелегком, пусть в пороховом, Но именно в моем двадцатом веке. Ведь он, мой век, и радио открыл, И в космос взмыл быстрее ураганов, Кино придумал, атом расщепил И засветил глаза телеэкранов. Он видел и свободу и лишенья, Свалил фашизм в пожаре грозовом, И верю я, что все-таки о нем Потомки наши вспомнят с уваженьем. За этот век, за то, чтоб день его Все ярче и добрее разгорался, Я не жалел на свете ничего И даже перед смертью не сгибался! И, горячо шагая по планете, Я полон дружбы к веку моему. Ведь как-никак назначено ему, Вот именно, и больше никому, Второе завершить тысячелетье. Имеет в жизни каждый человек И адрес свой, и временные даты. Даны судьбой и мне координаты: "СССР. Москва. Двадцатый век". И мне иного адреса не надо. Не знаю, как и много ль я свершил? Но ели я хоть что-то заслужил, То вот чего б я пожелал в награду: Я честно жил всегда на белом свете, Так разреши, судьба, мне дошагать До новогодней смены двух столетий, Да что столетий - двух тысячелетий, И тот рассвет торжественный обнять! Я представляю, как все это будет: Салют в пять солнц, как огненный венец. Пять миллионов грохнувших орудий И пять мильярдов вспыхнувших сердец! Судьба моя, пускай дороги круты, Не обрывай досрочно этот путь. Позволь мне ветра звездного глотнуть И чрез границу руку протянуть Из века в век хотя бы на минуту! И в тишине услышать самому Грядущей эры поступь на рассвете, И стиснуть руку дружески ему - Веселому потомку моему, Что будет жить в ином тысячелетье. А если все же мне не суждено Шагнуть на эту сказочную кромку, Ну что ж, я песней постучусь в окно. Пусть эти строки будут все равно Моим рукопожатием потомку! 1976 г.

ТРУСИХА

Шар луны под звездным абажуром Озарял уснувший городок. Шли, смеясь, по набережной хмурой Парень со спортивною фигурой И девчонка - хрупкий стебелек. Видно, распалясь от разговора, Парень между прочим рассказал, Как однажды в бурю ради спора Он морской залив переплывал, Как боролся с дьявольским теченьем, Как швыряла молнии гроза. И она смотрела с восхищеньем В смелые горячие глаза... А потом, вздохнув, сказала тихо: - Я бы там от страха умерла. Знаешь, я ужасная трусиха, Ни за что б в грозу не поплыла! Парень улыбнулся снисходительно, Притянул девчонку не спеша И сказал: - Ты просто восхитительна, Ах ты, воробьиная душа! Подбородок пальцем ей приподнял И поцеловал. Качался мост, Ветер пел... И для нее сегодня Мир был сплошь из музыки и звезд! Так в ночи по набережной хмурой Шли вдвоем сквозь спящий городок Парень со спортивною фигурой И девчонка - хрупкий стебелек. А когда, пройдя полоску света, В тень акаций дремлющих вошли, Два плечистых темных силуэта Выросли вдруг как из-под земли. Первый хрипло буркнул: - Стоп, цыпленки! Путь закрыт, и никаких гвоздей! Кольца, серьги, часики, деньжонки - Все, что есть, на бочку, и живей! А второй, пуская дым в усы, Наблюдал, как, от волненья бурый, Парень со спортивною фигурой Стал, спеша, отстегивать часы. И, довольный, видимо, успехом, Рыжеусый хмыкнул: - Эй, коза! Что надулась?! - И берет со смехом Натянул девчонке на глаза. Дальше было все как взрыв гранаты: Девушка беретик сорвала И словами: - Мразь! Фашист проклятый!- Как огнем, детину обожгла. - Наглостью пугаешь? Врешь, подонок! Ты же враг! Ты жизнь людскую пьешь!- Голос рвется, яростен и звонок: - Нож в кармане? Мне плевать на нож! За убийство "стенка" ожидает. Ну а коль от раны упаду, То запомни: выживу, узнаю! Где б ты ни был - все равно найду! И глаза в глаза взглянула твердо. Тот смешался: - Ладно... Тише, гром...- А второй промямлил: - Ну их к черту! - И фигуры скрылись за углом. Лунный диск, на млечную дорогу Выбравшись, шагал наискосок И смотрел задумчиво и строго Сверху вниз на спящий городок, Где без слов по набережной хмурой Шли, чуть слышно гравием шурша, Парень со спортивною фигурой И девчонка - "слабая натура", "Трус" и "воробьиная душа". 1963 г.

РАЗНЫЕ НАТУРЫ

Да, легко живет, наверно, тот, Кто всерьез не любит никого. Тот, кто никому не отдает Ни души, ни сердца своего. У него - ни дружбы, ни любви, Ибо втайне безразличны все. Мчит он, как по гладкому шоссе, С равнодушным холодком в крови. И, ничьей бедой не зажжено, Сердце ровно и спокойно бьется, А вот мне так в мире не живется, Мне, видать, такого не дано. Вот расстанусь с другом и тоскую, Сам пишу и жду, чтоб вспомнил он. Встречу подлость - бурно протестую, Ну, буквально лезу на рожон! Мне плевать на злобную спесивость, Пусть хоть завтра вздернут на суку! Не могу терпеть несправедливость И смотреть на подлость не могу! Видимо, и в прошлом, и теперь Дал мне бог привязчивое сердце, И для дружбы я не то что дверцу, А вовсю распахиваю дверь! Впрочем, дружба - ладно. Чаще проще: Где-нибудь на отдыхе порой Свел знакомство на прогулке в роще С доброю компанией живой. Встретились и раз, и пять, и восемь, Подружились, мыслями зажглись, Но уже трубит разлуку осень, Что поделать? Жизнь - ведь это жизнь! Люди разлетелись. И друг друга, Может, и не будут вспоминать. Только мне разлука - злая вьюга, Не терплю ни рвать, ни забывать. А порой, глядишь, и так случится: В поезде соседи по вагону Едут. И покуда поезд мчится, Все в купе успели подружиться По дорожно-доброму закону. А закон тот вечно обостряет Чувства теплоты и доброты. И уже знаком со всеми ты, И тебя все превосходно знают. Поверяют искренно и тихо Ворох тайн соседям, как друзьям. И за чаем или кружкой пива Чуть не душу делят пополам. И по тем же взбалмошным законам (Так порой устроен человек) - Не успели выйти из вагона, Как друг друга в городских трезвонах Позабыли чуть ли не на век! Вот и мне бы жить позабывая, Сколько раз ведь получал урок! Я ж, как прежде, к людям прикипаю И сижу, и глупо ожидаю Кем-нибудь обещанный звонок. А любви безжалостные муки?! Ведь сказать по правде, сколько раз Лгали мне слова и лгали руки. Лгали взгляды преданнейших глаз! Кажется, и понял, и измерил Много душ и множество дорог, Все равно: при лжи не лицемерил И, подчас, по-идиотски верил И привыкнуть к лжи никак не мог. Не хвалю себя и не ругаю, Только быть другим не научусь. Все равно, встречаясь, - доверяю, Все равно душою прикипаю И ужасно трудно расстаюсь!.. Ну, а если б маг или святой Вдруг сказал мне: - Хочешь превращу В существо с удачливой душой, Сытой и бесстрастно-ледяной? - Я сказал бы тихо: - Не хочу... 1993 г.

СКОЛЬКО ЛЕТ МЫ НЕ

ВИДЕЛИСЬ С ВАМИ Сколько лет мы не виделись с вами - Даже страшно уже считать! Как в упряжке с лихими конями, Прогремели года бубенцами, И попробуй теперь догнать! Ах, как мчались они сквозь вьюги! Как нам веру и память жгли! Но забыть-то мы друг о друге, Что б там ни было, не смогли! Впрочем, если б и захотели, Как там, может быть, ни смешно, Все равно бы ведь не сумели, Не сумели бы все равно! Чувства - страшная это сила! И каким бы ветрам ни выть, Слишком много у нас их было, Чтоб хоть что-нибудь изменить. Жизнь не вечно горит жар-птицей. И, признаться, что, хмуря бровь, Нам случалось не раз сразиться, Огорчаться и вновь мириться, И восторгами вспыхнуть вновь. Все же, как бы жизнь ни штормила, Только искренность наших фраз, Честность чувства и правды силу Нам ни разу не нужно было Проверять, ну хотя бы раз. Никаких-то мы тайн не держали, И, теплом согревая речь, Друг о друге всегда мы знали Каждый шаг или вздох. Едва ли Не от детства до наших встреч. У людей есть любые чудачества, Качеств множество у людей. Но прадивость - вот это качество Было, кажется, всех важней! Звезды с вьюгой, кружась, колышатся, Бьет за стенкой двенадцать раз... Как живется вам? Как вам дышится? Что на сердце сейчас у вас? То ли радостью новой мучитесь, То ль мечтаете в тишине? Ну, а что, если вдруг соскучитесь, Вот припомните и соскучитесь Не о ком-то, а обо мне?.. Может, скрыть эту муку, ставшую Сладкой тайной? Да вот беда - Все равно вы с душою вашею, А тем паче с глазами вашими Не слукавите никогда... Ах, как трудно мы воздвигаем Замки праздника своего! И как просто вдруг разрушаем И при этом не понимаем, Что творим мы и для чего?! Впрочем, как бы там жизнь ни била, Только время не двинешь вспять. И все то, что для нас светило И действительным счастьем было, Никому уже не отнять! Были праздники. Были грозы. Шутки. Дятел в лесной тиши, И упреки, и ваши слезы, И ошибки моей души... Искры счастья не брызжут долго. Рвали сердце мне в злой борьбе. Я считал, что я - рыцарь долга И в другой прозвенел судьбе... Но расплата придет, конечно, Если мозг твой - тупей стены. Был я предан бесчеловечно, Так что помните, знайте вечно: Вы стократно отомщены! А за горечь иль даже муки, Что принес я вам, может быть, Сквозь года и дымы разлуки Я вам тихо целую руки И почти что молю простить! И когда б синекрылый ветер Мой привет вдруг до вас донес, То в прозрачной его карете Я послал бы вам строки эти Вместе с ворохом свежих роз! В мире светлое есть и скверное. Только знаю я сквозь года: Наших встреч красота безмерная Многим людям уже, наверное, И не выпадет никогда! 25 января 1997 г.

ДРЕВНЕЕ СВИДАНИЕ

В далекую эру родной земли, Когда наши древние прародители Ходили в нарядах пещерных жителей, То дальше инстинктов они не шли, А мир красотой полыхал такою, Что было немыслимо совместить Дикое варварство с красотою, Кто-то должен был победить. И вот, когда буйствовала весна И в небо взвивалась заря крылатая, К берегу тихо пришла она -- Статная, смуглая и косматая. И так клокотала земля вокруг В щебете, в радостной невесомости, Что дева склонилась к воде и вдруг Смутилась собственной обнаженности. Шкуру медвежью с плеча сняла, Кроила, мучилась, примеряла, Тут припустила, там забрала, Надела, взглянула и замерла: Ну, словно бы сразу другою стала! Волосы взбила густой волной, На шею повесила, как игрушку, Большую радужную ракушку И чисто умылась в воде речной. И тут, волосат и могуч, как лев, Парень шагнул из глуши зеленой, Увидел подругу и, онемев, Даже зажмурился, потрясенный. Она же, взглянув на него несмело, Не рявкнула весело в тишине И даже не треснула по спине, А, нежно потупившись, покраснела... Что-то неясное совершалось... Он мозг неподатливый напрягал, Затылок поскребывал и не знал, Что это женственность зарождалась! Но вот в ослепительном озаренье Он быстро вскарабкался на курган, Сорвал золотой, как рассвет, тюльпан И положил на ее колени. И, что-то теряя привычно-злое, Не бросился к ней без тепла сердец, Как сделали б дед его и отец, А мягко погладил ее рукою. Затем, что-то ласковое ворча, Впервые не дик и совсем не груб, Коснулся губами ее плеча И в изумленье раскрытых губ... Она пораженно взволновалась, Заплакала, радостно засмеялась, Прижалась к нему и не знала, смеясь, Что это на свете любовь родилась! 1974 г.

ИВАНАМ НЕ ПОМНЯЩИМ РОДСТВА

Не могу никак уместить в голове, Понимаю и все-таки не понимаю: Чтоб в сране моей, в нашей столице, в Москве Издевались над праздником Первое мая! Дозволяется праздновать все почем зря Вплоть до сборищ нудистов и проституции, Праздник батьки Махно, день рожденья царя, Но ни слова о празднике Октября И ни звука отныне о революции! Если ж что-то и можно порой сказать, То никак не иначе, чем злое-злое, Оболванить без жалости все былое И как можно глумливее оплевать. И хотелось бы всем нашим крикунам, Что державу напористо разрушали, Лезли в драку, шумели, митинговали, И сказать, и спросить: - Хорошо ли вам? Но не тех, разумеется, нет, не тех, Кто шаманил в парламентах год за годом. Те давно нахватали за счет народа, А всех тех, кто подталкивал их успех. Пусть не все было правильно в революции, Пусть, ломая, крушили порой не то, И, случалось, победы бывали куцые, Только кто здесь виновен? Ответьте: кто? Ваши бабки двужильные? Ваши деды? От земли, от корыта ли, от станков? Что за светлую долю, за стяг победы Не щадили в сраженьях своих голов? Так ужель они впрямь ничего не стоили: И Магниток с Запсибом не возвели, Днепрогэсов с Турксибами не построили, Не вздымали воздушные корабли?! То, что рядом, что с нами и что над нами, Все большое и малое в том пути, Разве создано было не их руками? Зажжено и согрето не их сердцами? Так куда же от этого нам уйти?! Пусть потом их и предали, и обмерили Те, кто правили судьбами их в Кремле. Но они-то ведь жили и свято верили В справедливость и правду на всей земле! И вернутся к вам гены их, не вернутся ли, Не глумитесь, не трогайте их сердца! Знайте: были солдаты у революции И чисты, и бесхитростны до конца! Так зачем опускаться нам и к чему Ниже самого глупого разумения? И отдать просто-напросто на съедение Все родное буквально же хоть кому. Тех, кто рвутся отчаянно за границу, Пусть обидно, но можно еще понять: Плюнуть здесь, чтобы там потом прислужиться. Ну а вам-то зачем над собой глумиться И свое же без жалости принижать? Все святое топча и швыряя в прах, Вы любою идейкой, как флагом, машете, Что ж вы пляшете, дьяволы, на костях, На отцовских костях ведь сегодня пляшете! Впрочем, стоп! Ни к чему этот стон сейчас! Только знайте, что все может повториться, И над вами сыны где-то в трудный час Тоже могут безжалостно поглумиться. И от вас научившись хватать права, Будут вас же о прошлое стукать лбами. Ведь Иваны не помнящие родства Никому ни на грош не нужны и сами! И не надо, не рвитесь с судами скорыми, ставя жертв и виновников в общий ряд. Это ж проще всего - все громить подряд, Объявив себя мудрыми прокурорами! Спорьте честно во имя идей святых, Но в истории бережно разберитесь И трагической доле отцов своих И суровой судьбе матерей своих С превеликим почтением поклонитесь! 16-18 ноября 1991 г. Переделкино

ЧУДАЧКА

Одни называют ее "чудачкой" И пальцем на лоб - за спиной, тайком. Другие - "принцессою" и "гордячкой". А третьи просто - "синим чулком". Птицы и те попарно летают, Душа стремится к душе живой. Ребята подруг из кино провожают, А эта одна убегает домой. Зимы и весны цепочкой пестрой Мчатся, бегут за звеном звено... Подруги, порой невзрачные просто, Смотришь, замуж вышли давно. Вокруг твердят ей: - Пора решаться, Мужчины не будут ведь ждать, учти! Недолго и в девах вот так остаться! Дело-то катится к тридцати... Неужто не нравился даже никто? - Посмотрит мечтательными глазами: - Нравиться - нравились. Ну и что? - И удивленно пожмет плечами. Какой же любви она ждет, какой? Ей хочется крикнуть: "Любви-звездопада! Красивой-красивой! Большой-большой! А если я в жизни не встречу такой, Тогда мне совсем никакой не надо!" 1964 г.

КОГДА ПОРОЙ ВЛЮБЛЯЕТСЯ ПОЭТ...

Когда порой влюбляется поэт, Он в рамки общих мерок не вмещается, Не потому, что он избранник, нет, А потому, что в золото и свет Душа его тогда переплавляется. Кто были те, кто волновал поэта? Как пролетали ночи их и дни? Не в этом суть, да и неважно это. Все дело в том, что вызвали они! Пускай горды, хитры или жеманны, - Он не был зря, сладчайший этот плен. Вот две души, две женщины, две Анны, Две красоты - Оленина и Керн. Одна строга и холодно-небрежна. Отказ в руке. И судьбы разошлись. Но он страдал, и строки родились: "Я вас любил безмолвно, безнадежно". Была другая легкой, как лоза, И жажда, и хмельное утоленье. Он счастлив был. И вспыхнула гроза Любви: "Я помню чудное мгновенье". Две Анны. Два отбушевавших лета. Что нам сейчас их святость иль грехи?! И все-таки спасибо им за это Святое вдохновение поэта, За пламя, воплощенное в стихи! На всей планете и во все века Поэты тосковали и любили. И сколько раз прекрасная рука И ветер счастья даже вполглотка Их к песенным вершинам возносили! А если песни были не о них, А о мечтах или родном приволье, То все равно в них каждый звук и стих Дышали этим счастьем или болью. Ведь если вдруг бесстрастна голова, Где взять поэту буревые силы? И как найти звенящие слова, Коль спит душа и сердце отлюбило?! И к черту разговоры про грехи. Тут речь о вспышках праздничного света. Да здравствуют влюбленные поэты! Да здравствуют прекрасные стихи! 1972 г.

ПЕСНЯ-ТОСТ

Парень живет на шестом этаже. Парень с работы вернулся уже, Курит и книгу листает. А на четвертом - девчонка живет, Моет окошко и песни поет, Все понежней выбирает. Но парень один - это парень, и все. Девчонка одна - девчонка, и все. Обычные, неокрыленные. А стоит им встретиться - счастье в глазах, А вместе они - это радость и страх, А вместе они - влюбленные! "Влюбленный" не слово - фанфарный сигнал, Весеннего счастья воззвание! Поднимем же в праздник свой первый бокал За это красивое звание! Месяцы пестрой цепочкой бегут, Птицы поют, и метели метут, А встречи все так же сердечны. Но, как ни высок душевный накал, Какие слова бы он ей ни шептал, Влюбленный - ведь это не вечно! Влюбленный - это влюбленный, и все. Подруга его - подруга, и все. Немало влюбленных в округе. Когда же влюбленные рядом всегда, Когда пополам и успех, и беда, То это уже супруги! "Супруги" - тут все: и влюбленности пыл, И зрелость, и радость познания. Мой тост - за супругов! За тех, кто вступил Навек в это славное звание! Время идет. И супруги, любя, Тихо живут в основном для себя. Но вроде не те уже взоры. Ведь жить для себя - это годы терять, Жить для себя - пустоцветами стать, Все чаще вступая в раздоры. Муж - это муж, и не больше того. Жена есть жена, и не больше того. Не больше того и не краше. Но вдруг с появленьем смешного птенца Они превращаются в мать и отца, В добрых родителей наших! И тост наш - за свет и тепло их сердец, С улыбкой и словом признанья. За звание "мать"! И за званье "отец"! Два самые высшие звания! 1960 г.

ЛЮБИМ МЫ ДРУГ ДРУГА

ИЛИ НЕТ? Любим мы друг друга или нет? Кажется: какие тут сомненья? Только вот зачем, ища решенья, Нам нырять то в полночь, то в рассвет? Знать бы нам важнейший постулат: Чувства, хоть плохие, хоть блестящие, Теплые иль яростно горящие, Все равно: их строят и творят. Чувства можно звездно окрылить, Если их хранить, а не тиранить. И, напротив: горько загубить, Если всеми способами ранить. Можно находить и открывать Все, буквально все, что нас сближает. И, напротив: коль не доверять, Можно, как болячки ковырять, Именно все то, что разделяет. То у нас улыбки, то терзания, То упреков леденящий душ, То слиянье губ, и рук, и душ, То вражда почти до обожания. То блаженство опьяняет нас, То сердца мы беспощадно гложем, Осыпая ревностями фраз, Но причем ни на день, ни на час Разлучиться все-таки не можем. Кто ж поможет разгадать секрет: Любим мы друг друга или нет? 5 июня 1998 г. Москва

НЕ ПРИВЫКАЙТЕ НИКОГДА

К ЛЮБВИ Не привыкайте никогда к любви! Не соглашайтесь, как бы ни устали, Чтоб замолчали ваши соловьи И чтоб цветы прекрасные увяли. И, главное, не верьте никогда, Что будто все приходит и уходит. Да, звезды меркнут, но одна звезда По имени Любовь всегда-всегда Обязана гореть на небосводе! Не привыкайте никогда к любви, Разменивая счастье на привычки, Словно костер на крохотные спички, Не мелочись, а яростно живи! Не привыкайте никогда к губам, Что будто бы вам издавна знакомы, Как не привыкнешь к солнцу и ветрам Иль ливню средь грохочущего грома! Да, в мелких чувствах можно вновь и вновь Встречать, терять и снова возвращаться, Но если вдруг вам выпала любовь, Привыкнуть к ней - как обесцветить кровь Иль до копейки разом проиграть! Не привыкайте к счастью никогда! Напротив, светлым озарясь гореньем, Смотрите на любовь свою всегда С живым и постоянным удивленьем. Алмаз не подчиняется годам И никогда не обратится в малость. Дивитесь же всегда тому, что вам Заслуженно иль нет - судить не нам, Но счастье в мире все-таки досталось! И, чтоб любви не таяла звезда, Исполнитесь возвышенным искусством: Не позволяйте выдыхаться чувствам, Не привыкайте к счастью никогда. 1994 г.

ОНА УСНУЛА НА ПЛЕЧЕ МОЕМ

Она уснула на плече моем И, чуть вздыхая, как ребенок, дышит, И, вешним заколдованная сном, Ни чувств, ни слов моих уже не слышит... И среди этой лунной тишины, Где свет и мрак друг в друге растворяются, Какие снятся ей сегодня сны? Чему она так славно улыбается? А кто сейчас приходит к ней во сне? Я знаю. Ибо я умен и зорок! Улыбки эти безусловно - мне, Ведь я любим и непременно дорог! Сквозь молодость и зрелость столько лет Идем мы рядом, устали не зная, Встречая бури радостей и бед И в трудный час друг друга выручая. Но мудрая и добрая луна Вдруг рассмеялась: "Чур, не обижаться! Ты прав, конечно, но она - жена, Пусть милая, а все-таки жена, А им мужья, как правило не снятся! На свете часто все наоборот: Ты - муж прекрасный! Глупо сомневаться! Но вот скажи мне: ты запретный плод? Нет, я серьезно: ты запретный плод? Ах, нет? Тогда не стоит волноваться! Муж существует в доме для того, Чтобы нести обязанность любую. Он нужен для того и для сего, Короче, абсолютно для всего, Но толко не для ласк и поцелуя... А если сам захочешь навещать Вдруг чьи-то сны под звездным небосводом, То должен тоже непременно стать, Хоть в прошлом, хоть теперь, но только стать Вот этим самым "запрещенным плодом". Она уснула на плече моем, Неслышно ночь под потолком сгущается... Любимая моя, согрета сном, Совсем по-детски тихо улыбается... Лезть к ближним в мысли люди не должны, И споры ничего не достигают. Ну что ж, пускай средь вешней тишины Ей сладко снятся лишь такие сны, Что дорогое что-то воскрешают... И если мне никак не суждено Быть тем, кто снится в дымке восхищений Иль в тайне острых головокружений, Я снов чужих не трону все равно! И я ревнивых игл не устрашусь, Ведь может статься, озарен судьбою, Я все равно когда-нибудь явлюсь, Вот именно, возьму да и приснюсь Душе, готовой восхищаться мною... Пусть сны любимой остро-хороши, Однако может все-таки случиться, Что ведь и я не олух из глуши И в песне чьей-то трепетной души Могу и я торжественно явиться! 1995 г.

ГИБНУЩАЯ ДЕРЕВНЯ

Умирают деревни, умирают деревни! Исчезают навеки, хоть верь, хоть не верь. Где отыщется слово суровей и гневней, Чтобы выразить боль этих жутких потерь?! Без печали и слез, будто так полагается, Составляется акт, что с таких-то вот пор Деревенька та "с данных учетных снимается" И ее больше нет. Вот и весь разговор. А ведь как здесь когда-то кипела жизнь! С гулом техники, свадьбами и крестинами. Воевали с врагами и вновь брались И трудиться, и свадьбы справлять с любимыми. И бурлила бы с шуткой и смехом жизнь, И пошла бы считать она вверх ступени, Если б в душу ей яростно не впились Все, кто жаждал свалить ее на колени! Почему покидают тебя сыновья? Отчего твои дочери уезжают? Потому что нищают твои края! И тебя в беззакониях попирают! Сколько сел на Руси, что от благ далеки, Нынче брошены подло на прозябанье?! Где живут, вымирая, одни старики, И стираются с карты былые названья. Сколько мест, где село уж давно не село, Где потухшую жизнь только пыль покрывает, Где репьем как быльем все до крыш поросло, И в глазницах окон только ветры гуляют... Впрочем, есть и деревни, где жизнь и труд, И в сердцах еще где-то надежда бьется. Только сел, где не сеют уж и не жнут, Не поют, не мечтают и не живут, С каждым годом все больше под нашим солнцем... Так на чем же, скажите, живет Россия? И какой поразил нас суровый гром?! Что ж мы делаем, граждане дорогие? И к чему же в конце-то концов придем?! Пусть не знаю я тонкостей сельской жизни, Пусть меня городская судьба вела, Только всех нас деревня произвела, Из которой все корни моей Отчизны! Это значит... а что это вправду значит? Значит, как там ни мучайся, ни крути, Но для нас нет важней на земле задачи, Чем деревню вернуть, возродить, спасти! А покуда в нелегкие наши дни За деревней - деревня: одна, другая, Обнищав, словно гасят и гасят огни, И пустеют, безропотно исчезая... 22 мая 1998 г. Москва

"ПЕРЕОЦЕНКА"

Разрушили великую страну, Ударив в спину и пронзая сердце. И коль спросить и пристальней вглядеться, На чьи же плечи возложить вину? А, впрочем, это долгий разговор. Вопрос другой, не менее суровый: Куда мы нынче устремляем взор И что хотим от этой жизни "новой"? Твердят нам: "Если прежней нет страны, То нет былых ни сложностей, ни бренностей. Сейчас иные мерки нам нужны. У нас теперь переоценка ценностей!" Переоценка, говорите вы? А кто для нас настроил эти стенки? Ведь от любых границ и до Москвы. Уж если брать не с глупой головы, Какие тут еще "переоценки"?! Как в прошлом каждый в государстве жил? Не все блестяще было, что ж, не скрою. Диктат над нами безусловно был, И "черный воронок" мелькал порою... Да, было управленье силовое. Теперь все это вовсе не секрет. Но было же, но было и другое, Чего сегодня и в помине нет! Пусть цифры строги и немного сухи, Но лезли круто диаграммы вверх. То строилась страна после разрухи! И за успехом вспыхивал успех! Росла в плечах плотина Днепростроя, Звенели сводки, как победный марш, Кружились в песнях имена героев, Турксиб летел в сиянии и зное, Рос Комсомольск, Магнитка, Уралмаш! Но вновь нам горло стиснула война. Опять разруха и опять работа! Но снова вспыхнул свет за поворотом: И вновь, как в сказке, выросла страна! Ну а теперь какими же мы стали? Ведь в прошлом, бурно двигаясь вперед, Мы из разрухи родину вздымали, А нынче просто все наоборот! А нынче, друг мой, сердцем посмотри: Страшась в бою открытых с нами схваток, Противники коварно, изнутри Вонзили нам ножи между лопаток. Сперва, собравшись на краю земли, К взрывчатке тайно приложили жало, А после: трах! И к черту разнесли, И родины былой - как не бывало! И все, что люди прежде воздвигали, И чем мы все гордились столько лет, Разрушили, снесли, позакрывали, Разграбили державу и... привет! И на глазах буквально у народа Все то, что создавалось на века, Плотины, шахты, фабрики, заводы, - Практически спустили с молотка! Возможно ль, впав в осатанелый раж, Буквально все и растащить, и слопать?! И можно ль честно деньги заработать, Чтобы купить аж целый Уралмаш?! А ведь купил! Нашелся скромный "гений". Раз деньги есть, то и нахальство есть! А Уралмаш - лишь часть его владений, А всех богатств, пожалуй, и не счесть! Когда же всем нам истина откроется, Что мы идем практически ко дну, Коль педагоги по помойкам роются, А те, с кем даже власть уже не борется, Спокойно грабят целую страну! "Переоценка", говорите вы? Вы к нищенству уже спустили планку. Историю России и Москвы, - Все вывернули нынче наизнанку! Мол, Русь тупа, культура нам лишь снится, Науки нет совсем, а потому Нам якобы уж нечем и гордиться, А чтобы хоть чего-нибудь добиться, Должны мы раболепно поклониться Любому заграничному дерьму! Жизнь рушится и к черту рассыпается. Ну вот и вся "переоценка ценностей"! И если молвить без вранья и лености, То чепуха же просто получается! И, может, лучше в самом же начале Признать провалом совершенный путь. И то, что мы недавно отрицали, Свергали и ругательски ругали, Вновь нынче с благодарностью вернуть?! 19 марта 1998 г. Москва

ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ

Однажды парком в предзакатный час Шла женщина неспешно по дороге. Красавица и в профиль, и в анфас, И в глубине зеленоватых глаз - Одна весна и никакой тревоги. Была она как ветер молода, И, видимо, наивна до предела, Иначе б непременно разглядела Три тени за кустами у пруда. Не всем, видать, предчувствие дано. Тем паче если не было примеров Чего-то злого. В парке не темно, И шла она уверенно в кино Без всяческих подруг и кавалеров. Но быть в кино ей, видно, не судьба: Внезапно с речью остроэкзотичной Шагнули к ней три здоровенных лба С нацеленностью явно эротичной. Один промолвил, сплюнув сигарету: "Она - моя! И споров никаких!" Другой: "Ну нет! Я сам сожру конфету!" А третий хмыкнул: "Мы красотку эту По-дружески разделим на троих!" Закат погас, и в парке стало хмуро. Вдали сверкнули россыпи огней... "Ну, хватит! Брось таращиться как дура! Ступай сюда в кусты!" И три фигуры, Дыша спиртным, придвинулись плотней. "Ребята, что вы?!"... Голос замирает, А трое смотрят хмуро как сычи. "Вы шутите? Ну что вас раздирает?!" - "Мы шутим? Да серьезней не бывает! Снимай же все, что надо, и молчи!" Один дохнул: "Заспоришь - придушу! Сейчас исполнишь все, что нам угодно! Чтоб выжить - покажи, на что способна!" Она вздохнула: "Ладно... Покажу!" Неторопливо сбросила жакетку И первому, уже без лишних фраз, Ребром ладони яростно и метко По горлу - словно сталью: раз! И раз! И вновь - удар! "Теперь души, скотина!" И тут буквально чудо наяву: Почти со шкаф величиной, мужчина Как сноп мгновенно рухнул на траву! Другой, взревев, рванулся к ней навстречу, Но тут - прием и новый взмах рукой! И вот уже второй за этот вечер Как бык уткнулся в землю головой... А третий, зло зубами скрежеща И целясь впиться в горло пятернею, Вдруг резко вырвал нож из-под плаща И прыгнул кошкой с бранью беспощадною. Она же резко вымолвила: "Врешь!" И, сжавшись, распрямилась как пружина. И вот, роняя зазвеневший нож, На землю третий грохнулся детина. И тут, покуда, ползая ужом, Они стонали, мучаясь от боли, Она, как вспышка воплощенной воли, Шагнула к ним с подобранным ножом. "Ну что, мерзавцы? Отвечайте, что?! Насильничать решили? Дескать, сила? Скажите же спасибо мне за то, Что я вам жизни нынче сохранила! Сейчас я вновь в кинотеатр иду, А ровно через два часа - обратно. Однако же прошу иметь в виду: Чтоб даже духу вашего в саду Здесь просто близко не было. Понятно?! А притаитесь где-то за кустом, Тогда, клянусь, что я на этом месте Лишу вас вашей жеребячьей чести Вот этим самым вашим же ножом! А если ж вдруг найдете пистолет, Намного хлеще сыщете ответ: Ведь я кладу почти что пулю в пулю И рисковать вам даже смысла нет!" Чуть улыбнувшись, строго посмотрела, Губной помадой освежила рот, Неторопливо кофточку надела И легким шагом двинулась вперед. Шла женщина спокойно и упрямо, И строгий свет горел в ее глазах, А сзади три насильника и хама, Рыча от боли, корчились в кустах... О, люди! В жизни трудно все предвидеть! И все-таки не грех предупредить Мужчин, способных женщину обидеть И даже силу где-то применить: Чтить женщину есть множество причин: Когда умом, да и силенкой тоже Она сегодня часто стоить может И двух, и трех, и пятерых мужчин! 8 марта 1995 г.

СЕРДЦА МОИХ ДРУЗЕЙ

Виктору Чибисову, Александру Горячевскому, Борису сергееву, Юрию Коровенко Пришли друзья. Опять друзья пришли! Ну как же это славно получается: Вот в жизни что-то горькое случается, И вдруг - они! Ну как из-под земли! Четыре честно-искренние взора, Четыре сердца, полные огня. Четыре благородных мушкетера, Четыре веры в дружбу и в меня! Меня обидел горько человек, В которого я верил бесконечно. Но там, где дружба вспыхнула сердечно, Любые беды - это не навек! И вот стоят четыре генерала, Готовые и в воду, и в огонь! Попробуй подлость подкрадись и тронь, И гнев в четыре вскинется кинжала. Их жизнь суровей всякой строгой повести. Любая низость - прячься и беги! Перед тобой четыре друга совести И всякой лжи четырежды враги! Пусть сыплет зло без счета горсти соли, Но если рядом четверо друзей И если вместе тут четыре воли, То, значит, сердце вчетверо сильней! И не свалюсь я под любою ношею, Когда на всех и радость, и беда. Спасибо вам за все, мои хорошие! И дай же бог вам счастья навсегда! 7 апреля 1997 Переделкино

РОЗА ДРУГА

Отважному защитнику Брестской крепости и Герою Труда Самвелу Матевосяну За каждый букет и за каждый цветок Я людям признателен чуть не до гроба. Люблю я цветы! Но средь них особо Я эту вот розу в душе сберег. Громадная, гордая, густо-красная, Благоухая, как целый сад, Стоит она, кутаясь в свой наряд, Как-то по-царственному прекрасная. Ее вот такою взрастить сумел, Вспоив голубою водой Севана, Солнцем и песнями Еревана, Мой жизнерадостный друг Самвел. Девятого мая, в наш день солдатский, Спиной еще слыша гудящий ИЛ, Примчался он, обнял меня по-братски И это вот чудо свое вручил. Сказал: - Мы немало дорог протопали, За мир, что дороже нам всех наград, Прими же цветок как солдат Севастополя В подарок от брестских друзей-солдат. Прими, дорогой мой, и как поэт Этот вот маленький символ жизни, И в память о тех, кого с нами нет, Чьей кровью окрашен был тот рассвет - Первый военный рассвет Отчизны. - Стою я и словно бы онемел... Сердце вдруг сладкой тоскою сжало. Ну, что мне сказать тебе, друг Самвел?! Ты так мою душу сейчас согрел, Любого "спасибо" здесь будет мало! Ты прав: мы немало прошли с тобой, И все же начало дороги славы - У Бреста. Под той крепостной стеной, Где принял с друзьями ты первый бой, И люди об этом забыть не вправе! Чтоб миру вернуть и тепло, и смех, Вы первыми встали, голов не пряча, А первым всегда тяжелее всех Во всякой беде, а в войне - тем паче! Мелькают рассветы минувших лет, Словно костры у крутых обочин. Но нам ли с печалью смотреть им вслед?! Ведь жаль только даром прошедших лет, А если с толком - тогда не очень! Вечер спускается над Москвой, Мягко долив позолоты в краски, Весь будто алый и голубой, Праздничный, тихий и очень майский. Но вот в эту вешнюю благодать Салют громыхнул и цветисто лопнул, Как будто на звездный приказ прихлопнул Гигантски-огненную печать. То гром, то минутная тишина, И вновь, рассыпая огни и стрелы, Падает радостная волна, Но ярче всех в синем стекле окна - Пламенно-алый цветок Самвела! Как маленький факел горя в ночи, Он словно растет, обдавая жаром. И вот уже видно, как там, в пожарах, С грохотом падают кирпичи, Как в зареве вздыбленном, словно конь, Будто играя со смертью в жмурки, Отважные, крохотные фигурки, Перебегая, ведут огонь. И то, как над грудой камней и тел, Поднявшись навстречу свинцу и мраку, Всех, кто еще уцелеть сумел, Бесстрашный и дерзкий комсорг Самвел Ведет в отчаянную атаку. Но, смолкнув, погасла цветная вьюга, И скрылось видение за окном. И только горит на столе моем Пунцовая роза - подарок друга. Горит, на взволнованный лад настроив, Все мелкое прочь из души гоня, Как отблеск торжественного огня, Навечно зажженного в честь героев! 1973 г.

Я ПРАВДУ СОБИРАЮ

ПО ЧАСТИЦАМ Я правду собираю по частицам, Как каменщик, что строит этажи. Ищу ее, крупицу за крупицей, В густых завалах хитрости и лжи. Есть люди, что картины собирают, Другие - книги ищут и хранят; Те марки или пленки покупают, А эти все, буквально все подряд. А я, точа, как говорится, перья И веря, что лишь истина права, Всю жизнь ищу сердечное доверье И честные, правдивые слова. Все сущее, как трепетную повесть, Я мерю меркой выстраданных дней. А эту мерку называют Совесть, И все живое сходится на ней! Возможно, рок подобное творит, Но если Совесть в ком-нибудь созреет И он отважно правду говорит, То в нем вдруг словно лампочка горит И весь он даже внешне хорошеет! И наших чувств недолговечен век. Все, говорят, на свете быстротечно, Но счастье может длиться целый век, Когда с тобою рядом человек, Которому ты веришь бесконечно. И как мне горько, если мой знакомый Иль где-то, может статься, даже друг Начнет о чем-то говорить и вдруг Солжет спокойно и почти весомо. А я от лжи мучительно страдаю, Но вот стесняюсь обличить его. И так бывает стыдно за него И за себя, что это позволяю... А собеседник, видя, что идет Любая ложь, коль я не возражаю, Порой еще напористее врет, И спорить бесполезно. Понимаю. Но как же остро хочется порою, Устав от лжи бесчувственно-пустой, Пробыть хоть час с открытою душой, Где, словно луч с хрустальною водою, Сверкает правда рыбкой золотой! 11 февраля 1996 г. Красновидово

МОЯ ЛЮБОВЬ

Ну каким ты владеешь секретом? Чем взяла меня и когда? Но с тобой я всегда, всегда: Днем и ночью, зимой и летом! Площадями ль иду большими Иль за шумным сижу столом, Стоит мне шепнуть твое имя - И уже мы с тобой вдвоем. Когда радуюсь или грущу я И когда обиды терплю, И в веселье тебя люблю я, И в несчастье тебя люблю. Даже если крепчайше сплю, Все равно я тебя люблю! Говорят, что дней круговерть Настоящих чувств не тревожит. Говорят, будто только смерть Навсегда погасить их может. Я не знаю последнего дня, Но без громких скажу речей: Смерть, конечно, сильней меня, Но любви моей не сильней. И когда мой звонок пробьет И окончу я путь земной, Знай: любовь моя не уйдет, А останется тут, с тобой. Подойдет без жалоб и слез И незримо для глаз чужих, Словно верный и добрый пес, На колени положит нос И свернется у ног твоих. 1965 г.

ДОБРОТА

Если друг твой в словесном споре Мог обиду тебе нанести, Это горько, но это не горе, Ты потом ему все же прости. В жизни всякое может случиться, И, коль дружба у вас крепка, Из-за глупого пустяка Ты не дай ей зазря разбиться. Если ты с любимою в ссоре, А тоска по ней горяча, Это тоже еще не горе, Не спеши, не руби с плеча. Пусть не ты явился причиной Той размолвки и резких слов. Встань над ссорою, будь мужчиной! Это все же твоя любовь. В жизни всякое может случиться, И коль ваша любовь крепка, Из-за глупого пустяка Ты не должен ей дать разбиться. И, чтоб после себя не корить В том, что сделал кому-то больно, Лучше добрым на свете быть, Злого в мире и так довольно. Но в одном лишь не отступай: На разрыв иди, на разлуку, Только подлости не прощай И предательства не прощай Никому: ни любимой, ни другу! 1970 г.

ЗВЕЗДНЫЙ БАРС

Трепетным песенно-звонким утром Птиц заглушает то рык, то вой. Это меж Гангом и Брахмапутрой В джунглях кипит беспощадный бой. Нет, тут не даром нарушен мир! Взгляды и зубы здесь злее бритвы. Нынче схватились в смертельной битве Барс чернозвездный и хитрый тигр. Разный барсы бывают в джунглях. Но каждый запомнил тут как наказ: Что легче горячие слопать угли, Чем этого барса задеть хоть раз. О, как он красив в золотистой шкуре, Черные звезды по всей спине! Он добр. И от чьей-то кусачей дури На шалость вовек не ответит бурей, Не тронет ни в гневе, ни в злой грызне. Однако не дай бог его обидеть Хоть пулей, хоть раною от зубов! Ответа тут просто нельзя предвидеть, Он будет яростен, и суров. Он в битве бесстрашен. Но разве странно, Что, раненный, если минует смерть, Он будет все помнить, и все терпеть, И втайне зализывать молча раны. Он будет отныне как сгусток мести, Стальною пружиной в лесной глуши. В чем дело? Возможно, здесь слиты вместе И гнев, и особое чувство чести, И гордое пламя его души?! Кто б ни был тот враг: человек или зверь - Два грозных огня его не забудут И всюду искать непременно будут Ценою буквально любых потерь! И враг, будь сильней он хоть в сотню раз, Ему все равно не уйти от мести! От острых клыков оскорбленной чести, От гнева в прищуре зеленых глаз! И кто б ни свалил его в черном зле, Он будет, сжав когти и все терпенье, Искать оскорбителя и во мгле, И днем, и в предгорьях, и на земле, Пока, наконец, не свершит отмщенья! Поэтому все, кто хитры и мудры: Ни люди, ни хищники никогда Повсюду от Ганга до Брахмапутры Не смеют ему причинить вреда! А если безумец решит сразиться, Тогда будет только один ответ: Тому, кто напал, все равно не скрыться! Держись, оскорбитель! Дрожи, убийца, Барс чернозвездный шагнул на след! 1995 г. Красновидово

СТИХИ О РЫЖЕЙ ДВОРНЯГЕ

Хозяин погладил рукою Лохматую рыжую спину: - Прощай, брат! Хоть жаль мне, не скрою, Но все же тебя я покину. - Швырнул под скамейку ошейник И скрылся под гулким навесом, Где пестрый людской муравейник Вливался в вагоны экспресса. Собака не взвыла ни разу, И лишь за знакомой спиною Следили два карие глаза С почти человечьей тоскою. Старик у вокзального входа Сказал: - Что? Оставлен, бедняга? Эх, будь ты хорошей породы... А то ведь простая дворняга! Огонь над трубой заметался, Взревел паровоз что есть мочи, На месте, как бык, потоптался И ринулся в непогодь ночи. В вагонах, забыв передряги, Курили, смеялись, дремали... Тут, видно, о рыжей дворняге Не думали, не вспоминали. Не ведал хозяин, что где-то По шпалам, из сил выбиваясь, За красным мелькающим светом Собака бежит задыхаясь! Споткнувшись, кидается снова, В кровь лапы о камни разбиты, Что выпрыгнуть сердце готово Наружу из пасти раскрытой! Не ведал хозяин, что силы Вдруг разом оставили тело И, стукнувшись лбом о перила, Собака под мост полетела... Труп волны снесли под коряги... Старик! Ты не знаешь природы: Ведь может быть тело дворняги, А сердце - чистейшей породы! 1948 г.

ДЕВУШКА И ЛЕСОВИК

(Сказка-шутка) На старой осине в глуши лесной Жил леший, глазастый и волосатый. Для лешего был он еще молодой - Лет триста, не больше. Совсем незлой, Задумчивый, тихий и неженатый. Однажды у Черных болот, в лощине, Увидел он девушку над ручьем - Красивую, с полной грибной корзиной И в ярком платьице городском. Видать, заблудилась. Стоит и плачет. И леший вдруг словно затосковал... Ну как ее выручить? Вот задача! Он спрыгнул с сучка и, уже не прячась, Склонился пред девушкой и сказал: - Не плачь! Ты меня красотой смутила. Ты - радость! И я тебе помогу! - Девушка вздрогнула, отскочила, Но вслушалась в речи и вдруг решила: "Ладно. Успею еще! Убегу!" А тот протянул ей в косматых лапах Букет из фиалок и хризантем. И так был прекрасен их свежий запах, Что страх у девчонки пропал совсем... Свиданья у девушки в жизни были. Но если по-честному говорить, То, в общем, ей редко цветы дарили И радостей мало преподносили, Больше надеялись получить. А леший промолвил: - Таких обаятельных Глаз я нигде еще не встречал! - И дальше, смутив уже окончательно, Тихо ей руку поцеловал. Из мха и соломки он сплел ей шляпу. Был ласков, приветливо улыбался. И хоть и не руки имел, а лапы, Но даже "облапить" и не пытался. Донес ей грибы, через лес провожая, В трудных местах впереди идя, Каждую веточку отгибая, Каждую ямочку обходя. Прощаясь у вырубки обгоревшей, Он грустно потупился, пряча вздох. А та вдруг подумала: "Леший, леший, А вроде, пожалуй, не так и плох!" И, пряча смущенье в букет, красавица Вдруг тихо промолвила на ходу: - Мне лес этот, знаете, очень нравится, Наверно, я завтра опять приду! - Мужчины, встревожьтесь! Ну кто ж не знает, Что женщина, с нежной своей душой, Сто тысяч грехов нам простит порой, Простит, может, даже ночной разбой! Но вот невнимания не прощает... Вернемся же к рыцарству в добрый час И к ласке, которую мы забыли, Чтоб милые наши порой от нас Не начали бегать к нечистой силе! 1973 г.

ДВА СЛОВА О ЛЮБВИ

Ну зачем, ну зачем нам с тобою ссориться? Ведь от споров, амбиций и глупых ссор Ничего-то хорошего не построится, А останется только словесный сор. Ну пускай бы мы глупыми оба были, Так ведь признаков тупости вроде нет, Или, скажем, друг друга б мы не любили, Так ведь любим, и, кстати, уж сколько лет! Да, всем хочется быть на земле любимыми. Но большое ведь следует сберегать. Я уверен: чтоб быть до конца счастливыми, Надо быть терпеливыми и терпимыми, Не стремясь ни скомандовать, ни подмять. Кто сказал, что любовь - только свет и краски, Счастье встреч и большие, как мир, слова, Что любовь - только нежно-хмельные ласки, От которых, как в праздник, звенит голова?! Да, все верно. Но в самом большом деянии Важен труд и упорство. И я не шучу. В чувствах тоже есть умное созидание, Где возводится замок кирпич к кирпичу. И чем глупо острить или спорить грозно, Лучше строить прекрасное непрестанно. Потому что любить никогда не рано И тем паче нигде никогда не поздно! 1 июня 1990 г.

НЕ УХОДИ ИЗ СНА МОЕГО

Не уходи из сна моего! Сейчас ты так хорошо улыбаешься, Как будто бы мне подарить стараешься Кусочек солнышка самого. Не уходи из сна моего! Не уходи из сна моего! Ведь руки, что так нежно обняли, Как будто бы радугу в небо подняли, И лучше их нет уже ничего. Не уходи из сна моего! В былом у нас - вечные расстояния, За встречами - новых разлук терзания, Сплошной необжитости торжество. Не уходи из сна моего! Не уходи из сна моего! Теперь, когда ты наконец-то рядом, Улыбкой и сердцем, теплом и взглядом, Мне мало, мне мало уже всего! Не уходи из сна моего! Не уходи из сна моего. И пусть все упущенные удачи Вернуться к нам снова, смеясь и плача, Ведь это сегодня важней всего. Не уходи из сна моего! Не уходи из сна моего! Во всех сновиденьях ко мне являйся! И днем, даже в шутку, не расставайся И лучше не сделаешь ничего. Не уходи из сна моего! 1994 г.

РАЗДУМЬЕ НАД КЛАССИКОЙ

Возможно, я что-то не так скажу, И пусть будут спорными строки эти, Но так уж я, видно, живу на свете, Что против души своей не грешу. В дружбу я верил с мальчишьих лет, Но только в действительно настоящую, До самого неба костром летящую, Такую, какой и прекрасней нет! Но разве же есть на земле костер Жарче того, что зажгли когда-то Два сердца с высот Воробьевых гор, На веки веков горячо и свято?! О, как я о дружбе такой мечтал И как был канонами околдован, Пока не осмыслил, пока не познал И в чем-то вдруг не был разочарован. Пусть каждый ярчайшею жизнью жил, Но в этом союзе, клянусь хоть небом, Что только один из двоих дружил, Другой же тем другом высоким не был! Да, не был. Пусть сложен житейский круг, Но я допускаю, хотя и туго, Что к другу приехавший в гости друг Мог даже влюбиться в супругу друга. Влюбиться, но смуты своей сердечной Даже и взглядом не показать, Тем паче, что друг его, что скрывать, Любил свою милую бесконечно. Сердце... Но можно ль тут приказать? Не знаю. Но если и вспыхнут страсти, Пусть трудно чувствами управлять, Но что допустить и как поступать, Вот это все-таки в нашей власти! Я гению чту за могучий ум, За "колокол", бивший в сердца набатом, И все же могу я под грузом дум Считать, что не все тут, быть может, свято. И надо ли, правды не уроня, Внушать мне, как высшую из примеров, Дружбу, в которую у меня Нету великой и светлой веры. Ведь дружба - есть чувство, как жизнь, святое, Так как же уверовать и понять, Что можно дружить и навек отнять У друга самое дорогое?! А вера моя до могилы в том, Что подлинный друг, ну, а как иначе, Лишь тот, кому твердо доверишь дом, Деньги, жену и себя в придачу! Стараясь все мудрое познавать, Держусь я всю жизнь непреклонных взглядов, Что классику следует уважать Осмысливать, трепетно изучать, Но падать вот ниц перед ней не надо. А тех, кто сочтет это слишком смелым Иль попросту дерзким, хочу спросить: Желали б вы в жизни вот так дружить? Молчите? Вот в этом-то все и дело... 1978 г.

СЛОВО И ДЕЛО

Его убийца хладнокровно Навел удар. Спасенья нет. Пустое сердце бьется ровно, В руке не дрогнул пистолет......Но есть и божий суд, наперсники разврата... М.Ю. Лермонтов Я тысячи раз те слова читал, В отчаяньи гневной кипя душою. И автор их сердце мое сжигал Каждою яростною строкою. Да, были соратники, были друзья, Страдали, гневались, возмущались, И все-таки, все-таки, думал я: Ну почему, всей душой горя, На большее все же они не решались? Пассивно гневались на злодея Апухтин, Вяземский и Белинский, А рядом Языков и Баратынский Печалились, шагу шагнуть не смея. О нет, я, конечно, не осуждаю, И вправе ль мы классиков осуждать?! Я просто взволнованно размышляю, Чтоб как-то осмыслить все и понять. И вот, сквозь столетий седую тьму Я жажду постичь их терпенья меру И главное, главное: почему Решенье не врезалось никому - Сурово швырнуть подлеца к барьеру?! И, кинув все бренное на весы, От мести святой замирая сладко, В надменно закрученные усы Со злою усмешкой швырнуть перчатку! И позже, и позже, вдали от Невы, Опять не нашлось смельчака ни единого, И пули в тупую башку Мартынова Никто ведь потом не всадил, увы! Конечно, поэт не воскрес бы вновь, И все-таки сердце б не так сжималоь, И вышло бы, может быть, кровь за кровь, И наше возмездие состоялось! Свершайся, свершайся же, суд над злом! Да так, чтоб подлец побелел от дрожи! Суд божий прекрасен, но он - потом. И все же людской, человечий гром При жизни пускай существует тоже! 1990 г.

ВЕРЮ ГЕНИЮ САМОМУ

Когда говорят о талантах и гениях, Как будто подглядывая в окно, Мне хочется к черту смести все прения Со всякими сплетнями заодно! Как просто решают порой и рубят, Строча о мятущемся их житье, Без тени сомнений вершат и судят, И до чего же при этом любят Разбойно копаться в чужом белье. И я, сквозь бумажную кутерьму, Собственным сердцем их жизни мерю. И часто не только трактатам верю, Как мыслям и гению самому. Ведь сколько же, сколько на свете было О Пушкине умных и глупых книг! Беда или радость его вскормила? Любила жена его - не любила В миг свадьбы и в тот беспощадный миг? Что спорить, судили ее на славу Не год, а десятки, десятки лет. Но кто, почему, по какому праву Позволил каменья кидать ей вслед?! Кидать, если сам он, с его душой, Умом и ревниво кипящей кровью, Дышал к ней всегда лишь одной любовью, Верой и вечною добротой! И кто ж это смел подымать вопрос, Жила ли душа ее страстью тайной, Когда он ей даже в свой час прощальный Слова благодарности произнес?! Когда говорят о таланте иль гении, Как будто подглядывая в окно, Мне хочется к черту смести все прения Со всякими сплетнями заодно! И вижу я, словно бы на картине, Две доли, два взгляда живых-живых: Вот они, чтимые всюду ныне - Две статные женщины, две графини, Две Софьи Андревны Толстых. Адрес один: девятнадцатый век. И никаких хитроумных мозаик. Мужья их Толстые: поэт и прозаик, Большой человек и большой человек. Стужу иль солнце несет жена? Вот Софья Толстая и Софья Толстая. И чем бы их жизнь ни была славна, Но только мне вечно чужда одна И так же навечно близка другая. И пусть хоть к иконе причислят лик, Не верю ни в искренность и ни в счастье, Если бежал величайший старик Из дома во тьму, под совиный крик, В телеге, сквозь пляшущее ненастье. Твердить о любви и искать с ним ссоры, И, судя по всем его дневникам, Тайно подслушивать разговоры, Обшаривать ящики по ночам... Не верю в высокий ее удел, Если, навеки глаза смежая, Со всеми прощаясь и всех прощая, Ее он увидеть не захотел! Другая судьба: богатырь, поэт, Готовый шутить хоть у черта в пасти, Гусар и красавец, что с юных лет Отчаянно верил в жар-птицу счастья. И встретил ее синекрылой ночью, Готовый к упорству любой борьбы. "Средь шумного бала, случайно..." А впрочем, Уж не был ли час тот перстом судьбы? А дальше бураны с лихой бедою, Походы да черный тифозный бред. А женщина, с верной своей душою, Шла рядом, став близкою вдвое, втрое, С любовью, которой предела нет. Вдвоем до конца, без единой ссоры, Вся жизнь - как звезды золотой накал, До горькой минуты, приход которой, Счастливец, он, спящий, и не узнал... Да, если твердят о таланте иль гении, Как будто подглядывая в окно, Мне хочется к черту смести все прения Со всякими сплетнями заодно! Как жил он? Что думал? И чем дышал? Ответит лишь дело его живое Да пламя души. Ведь своей душою Художник творения создавал! 1975 г.

ЛУННЫЙ ВЕЧЕР

Закат хрустально-алый мост Над речкой воздвигает, И вверх в сопровожденье звезд Луна, поднявшись в полный рост, Торжественно шагает. Ей все принадлежат сердца И замки на планете, А у тебя же ни дворца, И, кроме одного певца, Нет никого на свете. Но это, право, не беда, Взвей гордость, словно стяг. Один, он тоже иногда Уж не такой пустяк! Готов я верить и любить, О бедах не трубя. Одно не знаю: как мне быть? Какую песню сочинить, Достойную тебя? Твои слова, улыбки, взгляд Я в сердце собирал, И, встреться мы лет сто назад, Я так бы написал: Всегда поэзии полна, То холодна, то страстна, Ты - как полночная луна Таинственно-прекрасна! А впрочем, и средь наших дней Горит живая сила: И горделиво-светлой ей Ты, с строгой скромностью своей, Навряд ли б уступила. Ведь гордо-чистая луна Средь всех других планет Одной лишь стороной видна, Другой как словно нет. А та, другая, для кого, Где все темно и строго? Для неба или для того, Кто всех дороже. Для него - Сверхдруга или Бога! Луна одна и ты - одна. И знаю я: твой взгляд, Твоя дневная сторона И звездно-тайная страна Лишь мне принадлежат! И так как в верности своей Ты, как луна, тверда, Живи ж средь песен и людей И ныне, и всегда! А если вечность обойдет Капризно стороною И бабка старая придет С железною клюкою, Ну что ж, не нам белеть, как снег! Мир вечен - как замечено, Как горы, как движенье рек. В моих стихах тебе навек Бессмертье обеспечено! 1992 г.

ЛЕДЯНАЯ БАЛЛАДА

Льды все туже сжимает круг, Весь экипаж по тревоге собран. Словно от чьих-то гигантских рук, Трещат парохода седые ребра. Воет пурга среди колких льдов, Злая насмешка слышится в голосе: - Ну что, капитан Георгий Седов, Кончил отныне мечтать о полюсе? Зря она, старая, глотку рвет, Неужто и вправду ей непонятно, Что раньше растает полярный лед, Чем лейтенант повернет обратно! Команда - к Таймыру, назад, гуськом! А он оставит лишь компас, карты, Двух добровольцев, веревку, нарты И к полюсу дальше пойдет пешком! Фрам - капитанский косматый пес, Идти с командой назад не согласен. Где быть ему? Это смешной вопрос! Он даже с презреньем наморщил нос, Ему-то вопрос абсолютно ясен! Встал впереди на привычном месте И на хозяина так взглянул, Что тот лишь с улыбкой рукой махнул: - Ладно, чего уж... Вместе так вместе! Одежда твердеет, как жесть под ветром, А мгла не шутит, а холод жжет, И надо не девять взять километров, Не девяносто, а - девятьсот! Но если на трудной стоишь дороге И светит мечта тебе, как звезда, То ты ни трусости, ни тревоги Не выберешь в спутники никогда! Вперед, вперед, по торосистым льдам! От стужи хрипит глуховатый голос. Седов еще шутит: - Ну что, брат Фрам, Отыщешь по нюху Северный полюс? Черную шерсть опушил мороз, Но Фрам ничего - моряк не скулящий. И пусть он всего лишь навсего пес - Он путешественник настоящий! Снова медведем ревет пурга, Пища - худое подобье рыбы. Седов бы любого сломил врага: И холод, и голод. Но вот цинга... И ноги, распухшие, точно глыбы... Матрос расстроенно-озабочен, Сказал: - Не стряслось бы какой беды. Путь еще дальний, а вы не очень... А полюс... Да бог с ним! Ведь там, между прочим, Все то же: ни крыши и ни еды... Добрый, но, право, смешной народ! Неужто и вправду им непонятно, Что раньше растает полярный лед, Чем капитан повернет обратно! И, лежа на нартах, он все в метель, Сверяясь с картой, смотрел упрямо, Смотрел и щурился, как в прицел, Как будто бы видел во мраке цель, Там, впереди, меж ушами Фрама. Солнце все ниже... Мигнуло - и прочь... Пожалуй, шансов уже никаких. Над головой - полярная ночь, И в сутки - по рыбине на двоих... Полюс по-прежнему впереди. Седов приподнялся над изголовьем: - Кажется, баста! Конец пути... Эх, я бы добрался, сумел дойти, Когда б на недельку еще здоровья... Месяц желтым горел огнем, Будто маяк во мгле океана. Боцман лоб осенил крестом: - Ну вот и нет у нас капитана! Последний и вечный его покой: Холм изо льда под салют прощальный, При свете месяца как хрустальный, Зеленоватый и голубой... Молча в обратный путь собрались. Горько, да надо спешить, однако. Боцман, льдинку смахнув с ресниц, Сказал чуть слышно: - Пошли, собака! Их дома дела и семейства ждут, У Фрама же нет ничего дороже, Чем друг, что навеки остался тут, И люди напрасно его зовут: Фрам уйти от него не может! Снова кричат ему, странный народ, Неужто и вправду им непонятно, Что раньше растает полярный лед, Чем Фрам хоть на шаг повернет обратно! Взобрался на холм, заскользив отчаянно, Улегся и замер там недвижим, Как будто бы телом хотел своим Еще отогреть своего хозяина. Шаги умолкли, и лишь мороз Да ветер, в смятенье притихший рядом, Видели, как костенеющий пес Свою последнюю службу нес, Уставясь в сумрак стеклянным взглядом. Льдина кружится, кружат года, Кружатся звезды над облаками... И внукам бессоннейшими ночами, Быть может, увидится иногда, Как медленно к солнцу плывут из мрака Герой, чье имя хранит народ, И Фрам - замечательная собака, Как черный памятник вросшая в лед! 1969 г.

НОЧНАЯ ПЕСНЯ

Фиолетовый вечер забрался в сад, Рассыпая пушинками сновиденья. А деревья все шепчутся и не спят, А деревья любуются на закат, И кивают, и щурятся с наслажденьем. - Спать пора, - прошептал, улыбаясь, вечер, Он приятелю синим платком махнул, И тогда, по-разбойничьи свистнув, ветер Подлетел и багровый закат задул. Покружил и умчал по дороге прочь. Сразу стало темно и пустынно даже. Это в черных одеждах шагнула ночь И развесила мрак, как густую пряжу. И от этой сгустившейся темноты, Что застыла недвижно, как в карауле, Все деревья, все травы и все цветы Тихо-тихо ресницы свои сомкнули. А чтоб спать им светло и спокойно было И никто не нарушил бы тишину, Ночь бесшумно созвездья вверху включила И большую оранжевую луну. Всюду блики: по саду и у крылечка, Будто кто-то швырнул миллион монет. За оврагом, притихшая сонно речка, Словно мокрый асфальт, отражает свет, У рябины во мраке дрожат рубины Темно-красным огнем. А внизу под ней Сруб колодца, как горло бутылки винной, Что закопана в землю до вешних дней. В вышину, точно в вечность, раскрыты двери. Над кустами качается лунный дым, И трава, будто мех дорогого зверя, Отливает то синим, то золотым... Красота - все загадочней, ярче, шире, Словно всюду от счастья висят ключи. Тонко звезды позванивают в эфире... И затмить красоту эту может в мире Лишь любовь, что шагнет вдруг к тебе в ночи! 1976 г.

БАЛЛАДА О НЕНАВИСТИ И ЛЮБВИ

I

Метель ревет, как седой исполин, Вторые сутки не утихая, Ревет как пятьсот самолетных турбин, И нет ей, проклятой, конца и края! Пляшет огромным белым костром, Глушит моторы и гасит фары. В замяти снежной аэродром, Служебные здания и ангары. В прокуренной комнате тусклый свет, Вторые сутки не спит радист, Он ловит, он слушает треск и свист, Все ждут напряженно: жив или нет? Радист кивает: - Пока еще да, Но боль ему не дает распрямиться. А он еще шутит: мол, вот беда - Левая плоскость моя никуда! Скорее всего, перелом ключицы... Где-то буран, ни огня, ни звезды Над местом аварии самолета. Лишь снег заметает обломков следы Да замерзающего пилота. Ищут тракторы день и ночь, Да только впустую. До слез обидно. Разве найти тут, разве помочь - Руки в полуметре от фар не видно? А он понимает, а он и не ждет, Лежа в ложбинке, что станет гробом. Трактор если даже придет, То все равно в двух шагах пройдет И не заметит его под сугробом. Сейчас любая зазря операция. И все-таки жизнь покуда слышна. Слышна, ведь его портативная рация Чудом каким-то, но спасена. Встать бы, но боль обжигает бок, Теплой крови полон сапог, Она, остывая, стих смерзается в лед, Снег набивается в нос и рот. Что перебито? Понять нельзя, Но только не двинуться, не шагнуть! Вот и окончен, видать, твой путь! А где-то сынишка, жена, друзья... Где-то комната, свет, тепло... Не надо об этом! В глазах темнеет... Снегом, наверно, на метр замело. Тело сонливо деревенеет... А в шлемофоне звучат слова: - Алло! Ты слышишь? Держись, дружище! - Тупо кружится голова... - Алло! Мужайся! Тебя разыщут!.. - Мужайся? Да что он, пацан или трус?! В каких ведь бывал переделках грозных. - Спасибо... Вас понял... Пока держусь! - А про себя добавляет: "Боюсь, Что будет все, кажется, слишком поздно..." Совсем чугунная голова. Кончаются в рации батареи. Их хватит еще на час или два. Как бревна руки... спина немеет... - Алло!- это, кажется, генерал. - Держитесь, родной, вас найдут, откопают...- Странно: слова звенят, как кристалл, Бьются, стучат, как в броню металл, А в мозг остывший почти не влетают... Чтоб стать вдруг счастливейшим на земле, Как мало, наверное, необходимо: Замерзнув вконец, оказаться в тепле, Где доброе слово да чай на столе, Спирта глоток да затяжка дыма... Опять в шлемофоне шуршит тишина. Потом сквозь метельное завыванье: - Алло! Здесь в рубке твоя жена! Сейчас ты услышишь ее. Вниманье! - С минуту гуденье тугой волны, Какие-то шорохи, трески, писки, И вдруг далекий голос жены, До боли знакомый, до жути близкий! - Не знаю, что делать и что сказать. Милый, ты сам ведь отлично знаешь, Что, если даже совсем замерзаешь, Надо выдержать, устоять! - Хорошая, светлая, дорогая! Ну как объяснить ей в конце концов, Что он не нарочно же здесь погибает, Что боль даже слабо вздохнуть мешает И правде надо смотреть в лицо. - Послушай! Синоптики дали ответ: Буран окончится через сутки. Продержишься? Да? - К сожалению, нет... - Как нет? Да ты не в своем рассудке! - Увы, все глуше звучат слова. Развязка, вот она - как ни тяжко. Живет еще только одна голова, А тело - остывшая деревяшка. А голос кричит: - Ты слышишь, ты слышишь?! Держись! Часов через пять рассвет. Ведь ты же живешь еще! Ты же дышишь?! Ну есть ли хоть шанс? - К сожалению, нет... - Ни звука. Молчанье. Наверно, плачет. Как трудно последний привет послать! И вдруг: - Раз так, я должна сказать! - Голос резкий, нельзя узнать. Странно. Что это может значить? - Поверь, мне горько тебе говорить. Еще вчера я б от страха скрыла. Но раз ты сказал, что тебе не дожить, То лучше, чтоб после себя не корить, Сказать тебе коротко все, что было. Знай же, что я дрянная жена И стою любого худого слова. Я вот уже год тебе неверна И вот уже год, как люблю другого! О, как я страдала, встречая пламя Твоих горячих восточных глаз. - Он молча слушал ее рассказ, Слушал, может, в последний раз, Сухую былинку зажав зубами. - Вот так целый год я лгала, скрывала, Но это от страха, а не со зла. - Скажи мне имя!..- Она помолчала, Потом, как ударив, имя сказала, Лучшего друга его назвала! Затем добавила торопливо: - Мы улетаем на днях на юг. Здесь трудно нам было бы жить счастливо. Быть может, все это не так красиво, Но он не совсем уж бесчестный друг. Он просто не смел бы, не мог, как и я, Выдержать, встретясь с твоими глазами. За сына не бойся. Он едет с нами. Теперь все заново: жизнь и семья. Прости, не ко времени эти слова. Но больше не будет иного времени. - Он слушает молча. Горит голова... И словно бы молот стучит по темени... - Как жаль, что тебе ничем не поможешь! Судьба перепутала все пути. Прощай! Не сердись и прости, если можешь! За подлость и радость мою прости! - Полгода прошло или полчаса? Наверно, кончились батареи. Все дальше, все тише шумы... голоса... Лишь сердце стучит все сильней и сильнее! Оно грохочет и бьет в виски! Оно полыхает огнем и ядом. Оно разрывается на куски! Что больше в нем: ярости или тоски? Взвешивать поздно, да и не надо! Обида волной заливает кровь. Перед глазами сплошной туман. Где дружба на свете и где любовь? Их нету! И ветер как эхо вновь: Их нету! Все подлость и все обман! Ему в снегу суждено подыхать, Как псу, коченея под стоны вьюги, Чтоб два предателя там, на юге, Со смехом бутылку открыв на досуге, Могли поминки по нем справлять?! Они совсем затиранят мальца И будут усердствовать до конца, Чтоб вбить ему в голову имя другого И вырвать из памяти имя отца! И все-таки светлая вера дана Душонке трехлетнего пацана. Сын слушает гул самолетов и ждет. А он замерзает, а он не придет! Сердце грохочет, стучит в виски, Взведенное, словно курок нагана. От нежности, ярости и тоски Оно разрывается на куски. А все-таки рано сдаваться, рано! Эх, силы! Откуда вас взять, откуда? Но тут ведь на карту не жизнь, а честь! Чудо? Вы скажете, нужно чудо? Так пусть же! Считайте, что чудо есть! Надо любою ценой подняться И, всем существом устремясь вперед, Грудью от мерзлой земли оторваться, Как самолет, что не хочет сдаваться, А сбитый, снова идет на взлет! Боль подступает такая, что кажется, Замертво рухнешь в сугроб ничком! И все-таки он, хрипя, поднимается. Чудо, как видите, совершается! Впрочем, о чуде потом, потом... Швыряет буран ледяную соль, Но тело горит, будто жарким летом, Сердце колотится в горле где-то, Багровая ярость да черная боль! Вдали сквозь дикую карусель Глаза мальчишки, что верно ждут, Они большие, во всю метель, Они, как компас, его ведут! - Не выйдет! Неправда, не пропаду! - Он жив. Он двигается, ползет! Встает, качается на ходу, Падает снова и вновь встает...

II

К полудню буран захирел и сдал. Упал и рассыпался вдруг на части. Упал, будто срезанный наповал, Выпустив солнце из белой пасти. Он сдал в предчувствии скорой весны, Оставив после ночной операции На чахлых кустах клочки седины, Как белые флаги капитуляции. Идет на бреющем вертолет, Ломая безмолвие тишины. Шестой разворот, седьмой разворот, Он ищет... ищет... и вот, и вот - Темная точка средь белизны! Скорее! От рева земля тряслась. Скорее! Ну что там: зверь? Человек? Точка качнулась, приподнялась И рухнула снова в глубокий снег... Все ближе, все ниже... Довольно! Стоп! Ровно и плавно гудят машины. И первой без лесенки прямо в сугроб Метнулась женщина из кабины! Припала к мужу: - Ты жив, ты жив! Я знала... Все будет так, не иначе!.. - И, шею бережно обхватив, Что-то шептала, смеясь и плача. Дрожа, целовала, как в полусне, Замерзшие руки, лицо и губы. А он еле слышно, с трудом, сквозь зубы: - Не смей... Ты сама же сказала мне.. - Молчи! Не надо! Все бред, все бред! Какой же меркой меня ты мерил? Как мог ты верить?! А впрочем, нет, Какое счастье, что ты поверил! Я знала, я знала характер твой! Все рушилось, гибло... хоть вой, хоть реви! И нужен был шанс, последний, любой! А ненависть может гореть порой Даже сильней любви! И вот говорю, а сама трясусь, Играю какого-то подлеца. И все боюсь, что сейчас сорвусь, Что-нибудь выкрикну, разревусь, Не выдержав до конца! Прости же за горечь, любимый мой! Всю жизнь за один, за один твой взгляд, Да я, как дура, пойду за тобой, Хоть к черту! Хоть в пекло! Хоть в самый ад! - И были такими глаза ее, Глаза, что любили и тосковали, Таким они светом сейчас сияли, Что он посмотрел в них и понял все! И, полузамерзший, полуживой, Он стал вдруг счастливейшим на планете. Ненависть, как ни сильна порой, Не самая сильная вещь на свете! 1966 г.

СУДУ ПОТОМКОВ

Истории кружится колесо Пестрое, как колесо обозрения. Кого-то - наверх, прямо к солнцу, в гении, Кого-то в подвал. И на этом все. Разгрузит и, новых взяв пассажиров, Опять начнет не спеша кружить. И снова: кому-то - венки кумиров, Кому-то никем и нигде не быть. А сами при жизни иные души Из зависти что-нибудь да налгут, Напакостят, где-то почти придушат Иль нежно помоями обольют. О битвах в гражданскую, о революции - О, как научились судить-рядить! И зло, будто вынесли резолюцию: "Зачистить в преступники! Заклеймить!" Ну, а кого заклеймить, простите? Всех тех, кто вершили и кто решали, И холодно в бронзе или граните Потом с пьедесталов на нас взирали?! Иль тех, кто под небом тоскливо-грозным Стыл в мокрых окопах и вшей питал, Кто в визге свинца и жару тифозном Живот свой за светлое дело клал?! Неужто и впрямь они виноваты В том, что шагали в крови и мгле, И верили чисто, светло и свято В свободу и равенство на земле?! Так как же, простите за резкость, можно Плевать чуть не в лица отцам своим За то, что в пути их сурово-сложном Маршрут оказался вдруг в чем-то ложным И столько надежд обратилось в дым! Однако, быть может, идеи те Могли бы созреть до больших свершений, Когда б не "великий восточный гений", Приведший те замыслы к пустоте. Нет, даже не так, а к абсурду просто: Ведь самый высокий духовный свет, Вдруг сжатый и грубо лишенный роста, Стал бледной коптилкой на много лет. Но главный трагизм заключается в том, Что тот, кто сражался за свет Свободы, Смотрел на нее и на жизнь народа Сквозь прутья седой Колымы потом. Так можно ль позволить, чтоб так упрямо, Калеча заведомо суть идей, Стремились столкнуть беспощадно в яму Всех вместе: и жертвы, и палачей! Взгляните, взгляните: из тишины У братских могил, словно став парадом, Лихие бойцы гражданской войны Глядят на нас строгим и добрым взглядом. И сколько погоды бы ни менялись, Запомните, люди, их имена! Склонись перед ними, моя страна, Они ведь за счастье твое сражались! 1991 г.

ПРОВЕРЯЙТЕ ЛЮБОВЬ

С давних пор ради той, что дороже мира, Ради взгляда, что в сердце зажег весну, Шли мужчины на плаху и на войну, На дуэли и рыцарские турниры. И, с единственным именем на устах, Став бесстрашно порой против тьмы и света, Бились честно и яростно на мечах, На дубинах, на шпагах и пистолетах. И пускай те сражения устарели. К черту кровь! Но, добро отделив от зла, Скажем прямо: проверка любви на деле, Как-никак, а у предков тогда была! Поединок - не водочная гульба! Из-за маленьких чувств рисковать не будешь. Если женщину впрямь горячо не любишь - Никогда не подставишь под пулю лба! Не пора ли и нам, отрицая кровь И отвергнув жестокость, умно и гибко, Все же как-то всерьез проверять любовь, Ибо слишком уж дороги тут ошибки. Неужели же вправду, сказать смешно, Могут сердце порой покорить заране Чей-то редкий подарок, театр, кино Или ужин, заказанный в ресторане?! Пусть готовых рецептов на свете нет. Ничего в торопливости не решайте. Проверяйте любовь на тепло и свет, На правдивость придирчиво проверяйте. Проверяйте на смелость и доброту, Проверяйте на время на расстоянья, На любые житейские испытанья, На сердечность, на верность и прямоту. Пусть не выдержат, может быть, крутизны Легкомыслие, трусость и пустота. Для любви испытания не страшны, Как для золота серная кислота. И плевать, если кто-то нахмурит бровь. Ничего голословно не принимайте. Ведь не зря же нам жизнь повторяет вновь: "Проверяйте любовь, проверяйте любовь, Непременно, товарищи, проверяйте!" 1971 г.

КОГДА МНЕ ВСТРЕЧАЕТСЯ В ЛЮДЯХ ДУРНОЕ..

Когда мне встречается в людях дурное, То долгое время я верить стараюсь, Что это скорее всего напускное, Что это случайность. И я ошибаюсь. И, мыслям подобным ища подтвержденья, Стремлюсь я поверить, забыв про укор, Что лжец, может, просто большой фантазер, А хам, он, наверно, такой от смущенья. Что сплетник, шагнувший ко мне на порог, Возможно, по глупости разболтался, А друг, что однажды в беде не помог, Не предал, а просто тогда растерялся. Я вовсе не прячусь от бед под крыло, Иными тут мерками следует мерить. Ужасно не хочется верить во зло, И в подлость ужасно не хочется верить! Поэтому, встретив нечестных и злых, Нередко стараешься волей-неволей В душе своей словно бы выправить их И попросту "отредактировать", что ли! Но факты и время отнюдь не пустяк. И сколько порой ни насилуешь душу, А гниль все равно невозможно никак Ни спрятать, ни скрыть, как ослиные уши. Ведь злого, признаться, мне в жизни моей Не так уж и мало встречать доводилось. И сколько хороших надежд поразбилось, И сколько вот так потерял я друзей! И все же, и все же я верить не брошу, Что надо в начале любого пути С хорошей, с хорошей и только с хорошей, С доверчивой меркою к людям идти! Пусть будут ошибки (такое не просто), Но как же ты будешь безудержно рад, Когда эта мерка придется по росту Тому, с кем ты станешь богаче стократ! Пусть циники жалко бормочут, как дети, Что, дескать, непрочная штука - сердца... Не верю! Живут, существуют на свете И дружба навек, и любовь до конца! И сердце твердит мне: ищи же и действуй. Но только одно не забудь наперед: Ты сам своей мерке большой соответствуй, И все остальное, увидишь,- придет! 1966 г.

АХ, КАК ВСЕ ОТНОСИТЕЛЬНО

В МИРЕ ЭТОМ!.. Ах, как все относительно в мире этом!.. Вот студент огорченно глядит в окно, На душе у студента темным-темно: "Запорол" на экзаменах два предмета... Ну а кто-то сказал бы ему сейчас: - Эх, чудила, вот мне бы твои печали! Я "хвосты" ликвидировал сотни раз, Вот столкнись ты с предательством милых глаз - Ты б от двоек сегодня вздыхал едва ли! Только третий какой-нибудь человек Улыбнулся бы: - Молодость... Люди, люди!.. Мне бы ваши печали! Любовь навек... Все проходит на свете. Растает снег, И весна на душе еще снова будет! Ну а если все радости за спиной, Если возраст подует тоскливой стужей И сидишь ты беспомощный и седой - Ничего-то уже не бывает хуже! А в палате больной, посмотрев вокруг, Усмехнулся бы горестно: - Ну сказали! Возраст, возраст... Простите, мой милый друг, Мне бы все ваши тяготы и печали! Вот стоять, опираясь на костыли, Иль валяться годами (уж вы поверьте), От веселья и радостей всех вдали, - Это хуже, наверное, даже смерти! Только те, кого в мире уж больше нет, Если б дали им слово сейчас, сказали: - От каких вы там стонете ваших бед? Вы же дышите, видите белый свет, Нам бы все ваши горести и печали! Есть один только вечный пустой предел... Вы ж привыкли и попросту позабыли, Что, какой ни достался бы вам удел, Если каждый ценил бы все то, что имел, Как бы вы превосходно на свете жили! 1971 г.

НЕЖНЫЕ СЛОВА

То ли мы сердцами остываем, То ль забита прозой голова, Только мы все реже вспоминаем Светлые и нежные слова. Словно в эру плазмы и нейтронов, В гордый век космических высот Нежные слова, как граммофоны, Отжили и списаны в расход. Только мы здесь, видимо, слукавили Или что-то около того: Вот слова же бранные оставили, Сберегли ведь все до одного! Впрочем, сколько человек ни бегает Средь житейских бурь и суеты, Только сердце все равно потребует Рано или поздно красоты. Не зазря ж оно ему дается! Как ты ни толкай его во мглу, А оно возьмет и повернется Вновь, как компас, к ласке и теплу. Говорят, любовь немногословна: Пострадай, подумай, раскуси... Это все, по-моему, условно, Мы же люди, мы не караси! И не очень это справедливо - Верить в молчаливую любовь. Разве молчуны всегда правдивы? Лгут ведь часто и без лишних слов! Чувства могут при словах отсутствовать, Может быть и все наоборот. Ну а если говорить и чувствовать? Разве плохо говорить и чувствовать? Разве сердце этого не ждет? Что для нас лимон без аромата? Витамин, не более того. Что такое небо без заката? Что без песен птица? Ничего! Пусть слова сверкают золотинками, И не год, не два, а целый век! Человек не может жить инстинктами, Человек - на то и человек! И уж коль действительно хотите, Чтоб звенела счастьем голова, Ничего-то в сердце не таите, Говорите, люди, говорите Самые хорошие слова! 1970 г.

ВЕРОНИКЕ ТУШНОВОЙ

И АЛЕКСАНДРУ ЯШИНУ Сто часов счастья, чистейшего, без обмана... Сто часов счастья! Разве этого мало? В. Тушнова Я не открою, право же, секрета, Коль гляну в ваши трепетные дни. Вы жили как Ромео и Джульетта, Хоть были втрое старше, чем они. Но разве же зазорна иль позорна В усталом сердце брызнувшая новь?! Любви и впрямь "все возрасты покорны", Когда придет действительно любовь! Бывает так: спокойно, еле-еле Живут, как дремлют в зиму и жару. А вы избрали счастье. Вы не тлели, Вы горячо и радостно горели, Горели, словно хворост на ветру, Пускай бормочет зависть, обозлясь, И сплетня вслед каменьями швыряет. Вы шли вперед, ухабов не страшась, Ведь незаконна в мире только грязь, Любовь же "незаконной" не бывает! Дворец культуры. Отшумевший зал. И вот мы трое, за крепчайшим чаем. Усталые, смеемся и болтаем. Что знал тогда я? Ничего не знал. Но вслушивался с легким удивленьем, Как ваши речи из обычных слов Вдруг обретали новое значенье, И все -- от стен до звездного круженья -- Как будто говорило про любовь! Да так оно, наверное, и было. Но дни у счастья, в общем, коротки. И, взмыв в зенит и исчерпав все силы, Она, как птица, первой заплатила За "сто часов" блаженства и тоски... А в зимний вечер, может, годом позже Нас с ним столкнул людской водоворот. И, сквозь беседу, ну почти что кожей Я чувствовал: о, как же не похожи Два человека -- нынешний и тот. Всегда горячий, спорщик и боец, Теперь, как в омут, погруженный в лихо, Брел как во сне, потерянный и тихий, И в сердце вдруг, как пуля: "Не жилец!.." Две книги рядом в комнатной тиши... Как два плеча, прижатые друг к другу. Две нежности, два сердца, две души, И лишь любовь одна, как море ржи, И смерть одна, от одного недуга... Но что такое смерть или бессмертье?! Пусть стали тайной и она, и он, И все же каждый верен и влюблен И посейчас, и за чертою смерти! Две книги рядом, полные тепла, Где в жилах строк -- упругое биенье. Две книги рядом, будто два крыла, Земной любви - живое продолженье. Я жал вам руки дружески не раз, Спеша куда-то в городском трезвоне, И вашу боль, и бури ваших глаз - Все ваше счастье, может, в первый раз, Как самородок, взвесил на ладони. И коль порой устану от худого, От чьих-то сплетен или мелких слов, Махну рукой и отвернусь сурово. Но лишь о вас подумаю, как снова Готов сражаться насмерть за любовь! 1973 г.

x x x

Наша жизнь - как фонарика узкий свет. А от лучика влево и вправо - Темнота: миллионы безмолвных лет... Все, что было до нас и придет вослед, Увидать не дано нам, право. Хорошо б лет на тысячу растянуть Время каждого поколенья, Вот тогда получился бы путь как путь, А не наше одно мгновенье! Но Судьба усмехнулась бы: "Для чего Вы мечтами себя тревожите, Если даже мгновенья-то одного Часто толком прожить не можете!" 1975 г.

РАЗНЫЕ СВОЙСТВА

Заяц труслив, по труслив оттого, Что вынужден жить в тревоге, Что нету могучих клыков у него, А все спасение - ноги. Волк жаден скорее всего потому, Что редко бывает сытым, А зол оттого, что, наверно, ему Не хочется быть убитым. Лисица хитрит и дурачит всех Тоже не без причины: Чуть зазевалась - и все! Твой мех Уже лежит в магазине. Щука жестоко собратьев жрет, Но сделайте мирными воды, Она кверху брюхом тотчас всплывет По всем законам природы. Меняет окраску хамелеон Бессовестно и умело. - Пусть буду двуличным, - решает он. - Зато абсолютно целым. Деревья глушат друг друга затем, Что жизни им нет без света. А в поле, где солнца хватает всем, Друг к другу полны привета. Змея премерзко среди травы Ползает, пресмыкается. Она б, может, встала, но ей, увы, Ноги не полагаются... Те - жизнь защищают. А эти - мех. Тот бьется за лучик света. А вот - человек. Он сильнее всех! Ему-то зачем все это? 1968 г.

ДРУГ БЕЗ ДРУГА

У НАС ПОЛУЧАЕТСЯ ВСЕ... Друг без друга у нас получается все В нашем жизненном трудном споре. Все свое у тебя, у меня все свое, И улыбки свои, и горе. Мы премудры: мы выход в конфликтах нашли И, вчерашнего дня не жалея, Вдруг решили и новой дорогой пошли, Ты своею пошла, я - своею. Все привольно теперь: и дела, и житье, И хорошие люди встречаются. Друг без друга у нас получается все. Только счастья не получается... 1980 г.

ТЫ ДАЖЕ НЕ ЗНАЕШЬ

Когда на лице твоем холод и скука, Когда ты живешь в раздраженье и споре, Ты даже не знаешь, какая ты мука, И даже не знаешь, какое ты горе. Когда ж ты добрее, чем синь в поднебесье, А в сердце и свет, и любовь, и участье, Ты даже не знаешь, какая ты песня, И даже не знаешь, какое ты счастье! 1984 г.

"ВЕРХОВНЫЙ СУД"

Я окончил новые стихи, Только в сердце - никакого счастья. За какие новые грехи Буду взыскан я "верховной властью"? Вот она к машинке подойдет, Вынет лист. Потом, за словом слово, Трижды все внимательно прочтет И затем произнесет сурово: - Любопытно было бы узнать, Кто эта загадочная дама, Что тебя жестоко и упрямо Столько лет заставила страдать? - Нет, - скажу я, - что ты, дорогая! Не меня, героя моего. - Вот, вот, вот! Выходит, ничего Я уже в стихах не понимаю? Вон, смотри: в предутреннюю рань Героиня над письмом склонилась. Кто эта бессовестная дрянь? И к кому душою устремилась?! - Да пойми, что это же не я. Просто людям вздумалось влюбляться... - Я - не я и лошадь не моя? Полно! Хватит, друг мой, завираться! - И вздохнет загадочно и хмуро: - Весь сюжетец для отвода глаз! Я ж прекрасно знаю эту дуру, Слава богу, видела не раз! - Кто она? Откуда и какая? Я могу поклясться хоть венцом!.. -А такая, милый, а такая - С самым пренахальнейшим лицом! - Я вскипаю: - Спор наш, как для рынка! Ты же не больна и не пьяна! - Не пьяна. Но если я жена, То отнюдь не значит, что кретинка. - И вот так мы можем препираться Год, и два, и до последних дней. Что мне делать с лирикой моей?! И куда несчастному податься?! Может, вправду, как иную веру, Выбрать новый и спокойный путь И, забросив лирику, шагнуть В детскую поэзию, к примеру? Только кто мне все же поручится, Что жена, сощуря мудрый глаз, Не вздохнет: - Задумал притвориться? Я ведь знаю, кто эта лисица, И встречала дрянь эту не раз! 1991 г.

СУДЬБЫ И СЕРДЦА

Ее называют "брошенная", "Оставленная", "забытая". Звучит это как "подкошенная", "Подрезанная", "подбитая". Раздоры - вещи опасные, А нравы у жизни строги: Ведь там, где все дни ненастные, А взгляды и вкусы разные, То разные и дороги. Мудрейшая в мире наука Гласит, что любви не получится, Где двое мучат друг друга И сами все время мучатся. Сейчас выяснять бессмысленно, Кто прав был в их вечном споре. Счастье всегда таинственно, Зато откровенно горе. А жизнь то казнит, то милует, И вот он встретил другую: Не самую молодую, Но самую, видно, милую. Должно быть, о чем мечталось, То и сбылось. Хоть все же Любимая оказалась С судьбою нелегкой тоже. И вот он, почти восторженный, Душой прикипел влюбленной К кем-то когда-то брошенной, Обманутой, обделенной. И странно чуть-чуть и славно: Была для кого-то лишнею, А стала вдруг яркой вишнею, Любимой и самой главной! А с первою, той, что в раздоре, Кто может нам поручиться, Что так же все не случится И счастье не встретит вскоре?! Покажутся вдруг невзгоды Далекими и смешными, И вспыхнут и станут годы Празднично-золотыми. Ведь если сквозь мрак, что прожит, Влетает к нам сноп рассвета, То женщин ненужных нету, Нету и быть не может! И пусть хоть стократно спрошенный, Стократно скажу упрямо я: Что женщины нету брошенной, Есть просто еще не найденная. Не найденная, не встреченная, Любовью большой не замеченная. Так пусть же, сметя напасти, Быстрее приходит счастье! 1983 г.

РОССИИ

Ты так всегда доверчива, Россия, Что, право, просто оторопь берет. Еще с времен Тимура и Батыя Тебя, хитря, терзали силы злые И грубо унижали твой народ. Великая трагедия твоя Вторично в мире сыщется едва ли: Ты помнишь, как удельные князья, В звериной злобе, отчие края Врагам без сожаленья предавали?! Народ мой добрый! Сколько ты страдал От хитрых козней со своим доверьем! Ведь Рюрика на Русь никто не звал. Он сам с дружиной Новгород подмял Посулами, мечом и лицемерьем! Тебе ж внушали испокон веков, Что будто сам ты, небогат умами, Слал к Рюрику с поклонами послов: "Идите, княже, володейте нами!" И как случилось так, что триста лет После Петра в России на престоле, - Вот именно, ведь целых триста лет! - Сидели люди, в ком ни капли нет Ни русской крови, ни души, ни боли! И сколько раз среди смертельной мглы Навек ложились в Альпах ли, в Карпатах За чью-то спесь и пышные столы Суворова могучие орлы, Брусилова бесстрашные солдаты. И в ком, скажите, сердце закипело? Когда тебя, лишая всякой воли, Хлыстами крепостничества пороли, А ты, сжав зубы, каменно терпела? Когда ж, устав от захребетной гнили, Ты бунтовала гневно и сурово, Тебе со Стенькой голову рубили И устрашали кровью Пугачева. В семнадцатом же тяжкие загадки Ты, добрая, распутать не сумела: С какою целью и за чьи порядки Твоих сынов столкнули в смертной схватке, Разбив народ на "красных" и на "белых"?! Казалось: цели - лучшие на свете: "Свобода, братство, равенство труда!" Но все богатыри просты, как дети, И в этом их великая беда. Высокие святые идеалы Как пыль смело коварством и свинцом, И все свободы смяло и попрало "Отца народов" твердым сапогом. И все же, все же, много лет спустя Ты вновь зажглась от пламени плакатов, И вновь ты, героиня и дитя, Поверила в посулы "демократов". А "демократы", господи прости, Всего-то и умели от рожденья, Что в свой карман отчаянно грести И всех толкать в пучину разоренья. А что в недавнем прошлом, например? Какие честь, достоинство и слава? Была у нас страна СССР - Великая и гордая держава. Но ведь никак же допустить нельзя, Чтоб жить стране без горя и тревоги! Нашлись же вновь "удельные князья", А впрочем, нет! Какие там "князья"! Сплошные крикуны и демагоги! И как же нужно было развалить И растащить все силы и богатства, Чтоб нынче с ней не то что говорить, А даже и не думают считаться! И сколько ж нужно было провести Лихих законов, бьющих злее палки, Чтоб мощную державу довести До положенья жалкой приживалки! И, далее уже без остановки, Они, цинично попирая труд, К заморским дядям тащат и везут Леса и недра наши по дешевке! Да, Русь всегда доверчива. Все так. Но сколько раз в истории случалось, Как ни ломал, как ни тиранил враг, Она всегда, рассеивая мрак, Как птица Феникс, снова возрождалась! А если так, то, значит, и теперь Все непременно доброе случится, И от обид, от горя и потерь Россия на куски не разлетится! И грянет час, хоть скорый, хоть не скорый, Когда Россия встанет во весь рост. Могучая, от недр до самых звезд И сбросит с плеч деляческие своры! Подымет к солнцу благодарный взор, Сквозь искры слез, взволнованный и чистый, И вновь обнимет любящих сестер, Всех, с кем с недавних и недобрых пор Так злобно разлучили шовинисты! Не знаю, доживем мы или нет До этих дней, мои родные люди, Но твердо верю: загорится свет, Но точно знаю: возрожденье будет! Когда наступят эти времена? Судить не мне. Но разлетятся тучи! И знаю твердо: правдой зажжена, Еще предстанет всем моя страна И гордой, и великой, и могучей! 1993 г.

МАЛЕНЬКИЕ ГЕРОИ

В промозглую и злую непогоду, Когда ложатся под ветрами ниц Кусты с травой. Когда огонь и воду Швыряют с громом тучи с небосвода, Мне жаль всегда до острой боли птиц... На крыши, на леса и на проселки, На горестно поникшие сады, Где нет сухой ни ветки, ни иголки, Летит поток грохочущей воды. Все от стихии прячется в округе: И человек, и зверь, и даже мышь. Укрыт надежно муравей. И лишь Нет ничего у крохотной пичуги. Гнездо? Смешно сказать! Ну разве дом - Три ветки наподобие розетки! И при дожде, ей-богу, в доме том Ничуть не суше, чем на всякой ветке! Они к птенцам всей грудкой прижимаются, Малюсенькие, легкие, как дым, И от дождя и стужи заслоняются Лишь перьями да мужеством своим. И как представить даже, что они Из райских мест, сквозь бури и метели, Семь тысяч верст и ночи все, и дни Сюда, домой, отчаянно летели! Зачем такие силы были отданы? Ведь в тех краях - ни холода, ни зла, И пищи всласть, и света, и тепла, Да, там есть все на свете... кроме родины... Суть в том, без громких слов и укоризны, Что, все порой исчерпав до конца, Их маленькие, честные сердца Отчизну почитают выше жизни. Грохочет бурей за окошком ночь, Под ветром воду скручивая туго, И что бы я не отдал, чтоб помочь Всем этим смелым крохотным пичугам! Но тьма уйдет, как злобная старуха, Куда-то в черный и далекий лес, И сгинет гром, поварчивая глухо, А солнце брызнет золотом с небес. И вот, казалось, еле уцелев, В своих душонках маленьких пичуги Хранят не страх, не горечь и не гнев, А радость, словно сеятель посев, Как искры звонко сыплют по округе! Да, после злой ревущей черноты, Когда живым-то мудрено остаться, Потокам этой светлой доброты И голосам хрустальной чистоты, Наверно, можно только удивляться! Гремит, звенит жизнелюбивый гам! И, может быть, у этой крохи-птицы Порой каким-то стоящим вещам Большим и очень сильным существам Не так уж плохо было б поучиться... 1993 г.

ИМЕНЕМ СОВЕСТИ

Какие б ни грозили горести И где бы ни ждала беда, Не поступайся только совестью Ни днем, ни ночью, никогда! И сколько б ни манила праздными Судьба тропинками в пути, Как ни дарила бы соблазнами - Взгляни на все глазами ясными И через совесть пропусти. Ведь каждый, ну буквально каждый, Коль жить пытался похитрей, Встречался в жизни не однажды С укором совести своей. В любви для ласкового взгляда Порой так хочется солгать, А совесть морщится: - Не надо! - А совесть требует молчать. А что сказать, когда ты видишь, Как губят друга твоего?! Ты все последствия предвидишь, Но не предпримешь ничего. Ты ищешь втайне оправданья, Причины, веские слова, А совесть злится до отчаянья: - Не трусь, покуда я жива! Живет она и в час, когда ты, Решив познать иную новь, Бездумно или виновато, Как пса бездомного куда-то, За двери выставишь любовь. Никто тебе не помешает, И всех уверишь, убедишь, А совесть глаз не опускает, Она упрямо уличает И шепчет: - Подлое творишь! Стоит она перед тобою И в час, когда, войдя во вкус, Ты вдруг задумаешь порою Урвать не самый честный кус. Вперед! Бери и не робей! Ведь нет свидетельского взгляда! А совесть сердится: - Не надо! - А совесть требует: - Не смей! Мы вправе жить не по приказу И выбирать свои пути. Но против совести ни разу, Вот тут хоть режьте, скажем сразу, Нельзя, товарищи, идти! Нельзя ни в радости, ни в горести, Ни в зной и ни в колючий снег. Ведь человек с погибшей совестью Уже никто. Не человек! 1976 г.

АПТЕКА СЧАСТЬЯ

(Шутка) Сегодня - кибернетика повсюду. Вчерашняя фантастика - пустяк! А в будущем какое будет чудо? Конечно, точно утверждать не буду, Но в будущем, наверно, будет так: Исчезли все болезни человека. А значит, и лекарства ни к чему! А для духовных радостей ему Открыт особый магазин-аптека. Какая б ни была у вас потребность Он в тот же миг откликнуться готов: - Скажите, есть у вас сегодня нежность? - Да,с добавленьем самых теплых слов! - А мне бы счастья, бьющего ключом! - Какого вам: на месяц? на года? - Нет, мне б хотелось счастья навсегда! - Такого нет. Но через месяц ждем! - А я для мужа верности прошу! - Мужская верность? Это,право, сложно... Но ничего. Я думаю, возможно. Не огорчайтесь. Я вам подыщу. - А мне бы капель трепета в крови. Я - северянин, человек арктический. - А мне - флакон пылающей любви И полфлакона просто платонической! - Мне против лжи нельзя ли витамин? - Пожалуйста, и вкусен, и активен! - А есть для женщин "Антиговорин"? - Есть. Но пока что малоэффективен... - А покоритель сердца есть у вас? - Да. Вот магнит. Его в кармашке носят. Любой красавец тут же с первых фраз Падет к ногам и женится на вас Мгновенно. Даже имени не спросит. - А есть "Антискандальная вакцина"? - Есть, в комплексе для мужа и жены: Жене - компресс с горчицей, а мужчине За час до ссоры - два укола в спину Или один в сидячью часть спины... - Мне "Томный взгляд" для глаз любого цвета! - Пожалуйста! По капле перед сном. - А мне бы страсти... - Страсти - по рецептам! Страстей и ядов так не выдаем! - А мне вон в тех коробочках хотя бы, "Признания в любви"! Едва нашла! - Какое вам: со свадьбой иль без свадьбы? - Конечно же, признание со свадьбой. Без свадьбы хватит! Я уже брала!.. - А как, скажите, роды облегчить? - Вот порошки. И роды будут гладки. А вместо вас у мужа будут схватки. Вы будете рожать, а он - вопить. Пусть шутка раздувает паруса! Но в жизни нынче всюду чудеса! Как знать, а вдруг еще при нашем веке Откроются такие вот аптеки?! 1967 г.

МНЕ ТАК ВСЕГДА ХОТЕЛОСЬ

ВЕРИТЬ В БОГА Мне так всегда хотелось верить в Бога! Ведь с верой легче все одолевать: Болезни, зло, и если молвить строго, То в смертный час и душу отдавать... В церквах с покрытых золотом икон, Сквозь блеск свечей и ладан благовонный В сияньи нимба всемогущий ОН Взирал на мир печальный и спокойный. И вот, кого ОН сердцем погружал В святую веру с лучезарным звоном, Торжественно и мудро объяснял, Что мир по Божьим движется законам. В Его руце, как стебельки травы, - Все наши судьбы, доли и недоли. Недаром даже волос с головы Упасть не может без Господней воли! А если так, то я хочу понять Первопричину множества событий: Стихий, и войн, и радостных открытий, И как приходят зло и благодать? И в жажде знать все то, что не постиг, Я так далек от всякого кощунства, Что было б, право, попросту безумство Подумать так хотя бы и на миг. Он создал весь наш мир. А после всех - Адама с Евой, как венец созданья. Но, как гласит Священное писанье, Изгнал их вон за первородный грех. Но если грех так тягостен Ему, Зачем ОН сам их создал разнополыми И поселил потом в Эдеме голыми? Я не шучу, я просто не пойму. А яблоко в зелено-райской куще? Миф про него - наивней, чем дитя. Ведь ОН же всеблагой и всемогущий, Все знающий вперед и вездесущий И мог все зло предотвратить шутя. И вновь и вновь я с жаром повторяю, Что здесь кощунства не было и нет. Ведь я мечтал и до сих пор мечтаю Поверить сердцем в негасимый свет. Мне говорят: - Не рвись быть слишком умным, Пей веру из Божественной реки. - Но как, скажите, веровать бездумно? И можно ль верить смыслу вопреки? Ведь если это правда, что вокруг Все происходит по Господней воле, Тогда откуда в мире столько мук И столько горя в человечьей доле? Когда нас всех военный смерч хлестал И люди кров и головы теряли, И гибли дети в том жестоком шквале, А ОН все видел? Знал и позволял? Ведь "Волос просто так не упадет..." А тут-то разве мелочь? Разве волос? Сама земля порой кричала в голос И корчился от муки небосвод. Слова, что это - кара за грехи, Кого всерьез, скажите, убедили? Ну хорошо, пусть взрослые плохи, Хоть и средь них есть честны и тихи, А дети? Чем же дети нагрешили? Кто допускал к насилью палачей? В чью пользу было дьявольское сальдо, Когда сжигали заживо детей В печах Треблинки или Бухенвальда?! И я готов, сто раз готов припасть К ногам того мудрейшего святого, Кто объяснит мне честно и толково, Как понимать Божественную власть? Любовь небес и - мука человечья. Зло попирает грубо благодать. Ведь тут же явно есть противоречье, Ну как его осмыслить и понять? Да вот хоть я. Что совершал я прежде? Какие были у меня грехи? Учился, дрался, сочинял стихи, Порой курил с ребятами в полъезде. Когда ж потом в трагическую дату Фашизм занес над Родиною меч, Я честно встал, чтоб это зло пресечь, И в этом был священный долг солдата. А если так, и без Всевышней воли И волос с головы не упадет, За что тогда в тот беспощадный год Была дана мне вот такая доля? Свалиться в двадцать в черные лишенья, А в небе - все спокойны и глухи, Скажите, за какие преступленья? И за какие смертные грехи?! Да, раз выходит, что без Высшей воли Не упадет и волос с головы, То тут права одна лишь мысль, увы, Одна из двух. Одна из двух, не боле: ОН добр, но слаб и словно бы воздушен И защитить не в силах никого. Или жесток, суров и равнодушен, И уповать нелепо на Него! Я в Бога так уверовать мечтаю И до сих пор надежду берегу. Но там, где суть вещей не понимаю - Бездумно верить просто не могу. И если с сердца кто-то снимет гири И обрету я мир и тишину, Я стану самым верующим в мире И с веры той вовеки не сверну! 1991 г.

ГРЕХИ ЧЕЛОВЕЧЬИ, ИЛИ КТО ВИНОВАТ?

Мысль о том, что нельзя никогда грешить, Знают все континенты и все народы. Это так. Но, однако, пора спросить: Почему же так нравиться всем грешить? И так странно устроен закон природы? Вот, к примеру: грешно ли курить табак? Да, курение - зло. В этом нет сомненья! Но тогда почему кто-то сделал так, Что куренье приятнее некуренья? Ну, а хмель? Это чуть ли не сатана! Это - грех и опасность ого какая! А Природа - нам мать! Почему ж она Все устроила так, что стакан вина Нам намного приятней стакана чая? Ну, а что до любви и ее утех, Так ведь мы чуть не с юности понимаем, Что как раз вот за этот-то самый грех Наши предки навеки расстались с раем. Ну, а кто изобрел эти все наслажденья? Не Природа ли с мудрой своей главой? И вели она, только махни рукой - Все на секс бы взирали почти с презреньем. Ведь понятно, что, если блаженства нет - Не нужны ни объятья, ни поцелуи. И ослабь, скажем, дама на миг корсет - Кавалеры кидались бы врассыпную! Шутка - шуткой. Но если всерьез сказать, То Природа сама нам вручила страсти. Значит, это в ее абсолютно власти: Что позволить нам всем и чего не дать?! Ужас в том, что едва ли не навсегда Плюс и минус смешались невероятно. Ведь грешить почему-то всегда приятно, А творить благородное - скукота. Мы творим только то, что дано творить, Ибо мы у Природы всего лишь дети. Ну, а если грешим мы порой на свете, То кого же за эти грехи винитиь?! 1994 г.

ХОЧУ ПОНЯТЬ

Верить можно лишь в то, что всегда понятно. В непонятное как же возможно верить? Непонятное, правда, порой занятно, Только все-таки это -- глухие двери. Вот никак не пойму: почему, зачем Божьим силам угоден лишь раб скорбящий, Раб, повсюду о чем-то всегда молящий, Уступающий в страхе всегда и всем? Отчего возвеличен был в ранг святого Тот, кто где-нибудь схимником век влачил, Кто постами себя изнурял сурово И в молитвах поклоны бессчетно бил? Он не строил домов, не мостил дороги, Он не сеял хлебов, не растил детей И за чьи-либо горести и тревоги Не платился в борьбе головой своей. Он молился. Все правильно. Но молиться Много легче, чем молотом в кузне бить, Плавить сталь иль сосны в тайге валить. Нет, молиться -- не в поте лица трудиться! Но в святые возвысили не того, Кто весь век был в труде и соленой влаге, А того, не свершившего ничего И всю жизнь говорившего лишь о благе. И правдиво ль Писание нам гласит, Что повсюду лишь тот и отмечен Богом, Кто склоняется ниц пред Его порогом И в молитвах Ему постоянно льстит?! Бог -- есть Бог. Он не может быть людям равным, Уподобясь хоть в чем-нибудь их судьбе. Разве может он быть по-людски тщеславным И вдыхать фимиам самому себе?! И оттуда -- из гордого великолепья Я не верю тому, что в людских глазах С удовольствием видит ОН Божий страх И униженно-жалкое раболепье! И никак не могу я постичь душой, Почему и в былом, и при нашем времени Жизнь мерзавцев, как правило, - рай земной, А порядочным -- вечно щелчки по темени?! И коль ведомо Богу всегда о том, Что свершится у нас на земле заране, Почему ОН не грянет святым огнем По жулью, подлецам и по всякой дряни?! Да, согласен: ОН есть. Но иной, наверно, И не все, может статься, в Его руках, Значит, биться со всем, что черно и скверно, Надо нам. Нам самим, на свой риск и страх. Да и надо ль, чтоб лезли в глаза и уши Жар свечей, песнопенья и блеск кадил? Бог не жаждет торжеств, не казнит, не рушит. Пусть Он вечно живет только в наших душах, Где учил бы труду и любви учил. Жить по совести -- это и есть -- прекрасно. И действительно честным не слыть, а быть, И со всякой нечистью биться страстно -- Вот такое мне очень и очень ясно, И такому я вечно готов служить! 1991 г.

ЗДРАВСТВУЙ, ГОРОД ОДИНЦОВО!

Александру Гладышеву Мой друг! И вблизи, и в любой дали Запомни хорошее, звонкое слово: Есть город под небом Московской земли С лирическим именем - Одинцово. Зимою в снегах, а весной в листве, С лугами, рекой и сосновым бором Стоит он, спиной прислонясь к Москве, И смотрит на запад спокойным взором. В историю вписано красной строкой, Как правил в Москве по веленью сердец Надежда отечества - Дмитрий Донской, И был у него всегда под рукой Любимый боярин Андрей Одинец. И вот за любовь и за то, что ни разу Не гнул пред врагами в боях головы, Пожалован был он великим князем Деревней на западе от Москвы. А грамота князя и мудрое слово Вовек нерушимы. На том конец! И если хозяин селу Одинец, То, значит, и зваться ему - Одинцово! И двинулось дело упрямо в рост При жизни достойнейшей и неброской. Процесс этот сложен, и мудр, и прост, И вот Одинцово - уже форпост Упорства и славы земли Московской! Припомните: смуту и боль земли В страстях и пожарах, как в лютой пасти, Когда вдруг Лжедмитрии к нам пришли Под стягами польско-литовской власти. Но долго ль царить на земле моей Могли те поляки и те литовцы?! Гнев бурно прошел по России всей, И первыми стали их гнать взашей Все те же отважные одинцовцы! И слово "форпост" не трезвон, а суть, Тут воля, стоящая непреклонно. Припомните: где заступили путь Безжалостным ордам Наполеона?! Да, здесь, как седьмой, как девятый вал, Лупили врагов всех мастей и видов То Дорохов - доблестный генерал, А то легендарный Денис Давыдов! И, прежде чем встретить у Бородино, Стремились вот здесь днем и ночью биться И вдрызг ощипали ту злую птицу С когтями железными заодно! И, видя всем сердцем насквозь французов, Под немощью пряча свой острый ум, Сидел здесь над планами сам Кутузов, Исполненный гордо-высоких дум! А раньше, предвидя, быть может, пушки И подлости пылкой душой грозя, В Захарове юный великий Пушкин Писал свои вирши, перо грызя. Шли годы. И вот, как по злому слову, Фашизм свой стальной обнажил оскал. Он яростно пер. Он гремел, но встал Вот тут - возле подступов к Одинцову! Да, встал. И уже - ни фанфар, ни трюков, Ни даже случайных побед хотя б! Не зря ж учредил здесь свой главный штаб Победоносный Георгий Жуков! И пусть все успехи еще далеки, Но в сердце победы уже отмечены Отсюда: с полоски Москвы-реки До Эльбы и Одера, до неметчины! Торопится время за годом год С проблемами, спорами, вдохновеньем, Живет в Одинцове живой народ, Готовый к труду и любым сраженьям. А как же иначе?! Ведь всякий год Тут рядом отважники и отличники: С бесстрашным танкистом - лихой пилот, А возле ракетчиков - пограничники. А мирные жители? Вновь и вновь Скажу: жизнь звенит! И добавлю снова: Кто верует в искренность и любовь - Прошу вас пожаловать в Одинцово! И в праздничный день мы поднимем тост За совесть, за правду и ветер хлесткий, За город бесстрашия. За форпост Свободы и славы земли Московской! 1 июня 1997 г. Москва

СПАСИБО

За битвы, за песни, за все дерзания О, мой Севастополь, ты мне, как сыну, Присвоил сегодня высокое звание Почетного гражданина. Мы спаяны прочно, и я говорю: Той дружбе навеки уже не стереться. А что я в ответ тебе подарю? Любви моей трепетную зарю И всю благодарность сердца! Пусть годы летят, но в морском прибое, В горячих и светлых сердцах друзей, В торжественном мужестве кораблей, В листве, что шумит над Сапун-горою, И в грохоте музыки трудовой, И в звоне фанфар боевых парадов Всегда будет жить, Севастополь мой, Твой друг и поэт Эдуард Асадов! 1989 г.

ДУМА О СЕВАСТОПОЛЕ

Я живу в Севастополе. В бухте Омега, Там, где волны веселые, как дельфины, На рассвете, устав от игры и бега, Чуть качаясь, на солнышке греют спины... Небо розово-синим раскрылось зонтом, Чайки, бурно крича, над водой снуют, А вдали, пришвартованы к горизонту, Три эсминца и крейсер дозор несут. Возле берега сосны, как взвод солдат, Чуть качаясь, исполнены гордой пластики, Под напористым бризом, построясь в ряд, Приступили к занятию по гимнастике. Синева с синевой на ветру сливаются, И попробуй почувствовать и понять, Где небесная гладь? Где морская гладь? Все друг в друге практически растворяется. Ах, какой нынче добрый и мирный день! Сколько всюду любви, красоты и света! И когда упадет на мгновенье тень, Удивляешься даже: откуда это?! Вдруг поверишь, что было вот так всегда. И, на мужестве здесь возведенный, город Никогда не был злобною сталью вспорот И в пожарах не мучился никогда. А ведь было! И песня о том звенит: В бурях войн, в свистопляске огня и стали Здесь порой даже плавился и гранит, А вот люди не плавились. И стояли! Только вновь встал над временем монолит - Нет ни выше, ни тверже такого взлета. Это стойкость людская вошла в гранит, В слово Честь, что над этой землей звенит, В каждый холм и железную волю флота! Говорят, что отдавшие жизнь в бою Спят под сенью небес, навсегда немые, Но не здесь! Но не в гордо-святом краю! В Севастополе мертвые и живые, Словно скалы, в едином стоят строю! А пока тихо звезды в залив глядят, Ветер пьян от сирени. Теплынь. Экзотика! В лунных бликах цикады, снуя, трещат, Словно гномы, порхая на самолетиках... Вот маяк вперил вдаль свой циклопий взгляд... А в рассвете, покачивая бортами, Корабли, словно чудища, важно спят, Тихо-тихо стальными стуча сердцами... Тополя возле Графской равняют строй, Тишина растекается по бульварам. Лишь цветок из огня над Сапун-горой Гордо тянется в небо, пылая жаром. Патрули, не спеша, по Морской протопали, Тают сны, на заре покидая люд... А над клубом матросским куранты бьют Под звучание гимна о Севастополе. А в Омеге, от лучиков щуря взгляд, Волны, словно ребята, с веселым звоном, С шумом выбежав на берег под балконом, Через миг, удирая, бегут назад. Да, тут слиты бесстрашие с красотой, Озорной фестиваль с боевой тревогой. Так какой это город? Какой, какой? Южно-ласковый или сурово-строгий? Севастополь! В рассветном сияньи ночи, Что ответил бы я на вопрос такой? Я люблю его яростно, всей душой, Значит, быть беспристрастным мне трудно очень. Но, однако, сквозь мрак, что рассветом вспорот, Говорю я под яростный птичий звон: Для друзей, для сердец бескорыстных он Самый добрый и мирный на свете город! Но попробуй оскаль свои зубы враг - И забьются под ветром знамена славы! И опять будет все непременно так: Это снова и гнев, и стальной кулак, Это снова твердыня родной державы! 1994 г.

ЭДЕЛЬВЕЙС

(Лирическая баллада) Ботаник, вернувшийся с южных широт, С жаром рассказывал нам О редких растениях горных высот, Взбегающих к облакам. Стоят они гордо, хрустально чисты, Как светлые шапки снегов. Дети отчаянной высоты И дикого пенья ветров. В ладонях ботаника - жгучая синь, Слепящее солнце и вечная стынь Качаются важно, сурово. Мелькают названья - сплошная латынь - Одно непонятней другого. В конце же сказал он: - А вот эдельвейс, Царящий почти в облаках. За ним был предпринят рискованный рейс, И вот он в моих руках! Взгляните: он блещет, как горный снег, Но то не просто цветок. О нем легенду за веком век Древний хранит Восток. Это волшебник. Цветок-талисман. Кто завладеет им, Легко разрушит любой обман И будет от бед храним. А главное, этот цветок таит Сладкий и жаркий плен: Тот, кто подруге его вручит, Сердце возьмет взамен. - Он кончил, добавив шутливо: - Ну вот, Наука сие отрицает, Но если легенда веками живет, То все-таки, кто его знает?.. Ботаника хлопали по плечам, От шуток гудел кабинет: - Теперь хоть экзамен сдавай по цветам! Да ты не ученый - поэт! А я все думал под гул и смех: Что скажет сейчас она? Та, что красивей и тоньше всех, Но так всегда холодна. Так холодна, что не знаю я, Счастье мне то иль беда? Вот улыбнулась: - Это, друзья, Мило, но ерунда... - В ночи над садами звезды зажглись, А в речке темным-темно... Толкаются звезды и, падая вниз, С шипеньем идут на дно. Ветер метет тополиный снег, Мятой пахнет бурьян... Конечно же, глупо: атомный век - И вдруг цветок-талисман! Пусть так! А любовь? Ведь ее порой Без чуда не обрести! И разве есть ученый такой, Чтоб к сердцу открыл пути?! Цветок эдельвейс... Щемящая грусть... Легенда... Седой Восток... А что, если вдруг возьму и вернусь И выпрошу тот цветок?! Высмеян буду? Согласен. Пусть. Любой ценой получу! Не верит? Не надо! Но я вернусь И ей тот цветок вручу! Смелее! Вот дом его... поворот... Гашу огонек окурка, И вдруг навстречу мне из ворот Стремительная фигурки! Увидела, вспыхнула радостью: - Ты! Есть, значит, тайная сила. Ты знаешь, он яростно любит цветы, Но я смогла, упросила... Сейчас все поймешь... я не против чудес, Нет, я не то говорю... - И вдруг протянула мне эдельвейс. - Вот... Принимай... дарю! Звездами вспыхнули небеса, Ночь в заревом огне... Люди, есть на земле чудеса! Люди, поверьте мне! 1963 г.

АХ, КАК ЖЕ Я В ДЕТСТВЕ

ЛЮБИЛ ПОЕЗДА Ах, как же я в детстве любил поезда, Таинственно-праздничные, зеленые, Веселые, шумные, запыленные, Спешащие вечно туда-сюда! Взрослые странны порой бывают. Они по возможности (вот смешно!) Верхние полки не занимают, Откуда так славно смотреть в окно! Не любят, увы, просыпаться рано, Не выскочат где-то за пирожком И не летают, как обезьяны, С полки на полку одним прыжком. В скучнейших беседах отводят души, Ворчат и журят тебя всякий час И чуть ли не в страхе глядят на груши, На воблу, на семечки и на квас. О, как же я в детстве любил поезда За смех, за особенный чай в стакане, За то, что в квадрате окна всегда Проносятся кадры, как на экране. За рокот колес, что в ночную пору Баюкают ласковей соловья, За скорость, что парусом горбит штору, За все неизведанные края. Любил за тоску на глухом полустанке: Шлагбаум, два домика под дождем, Девчонка худенькая с ведром, Небо, хмурое спозаранку. Стог сена, проселок в лесной глуши... И вдруг как-то сладко вздохнешь всей грудью, С наивною грустью, но от души: Неужто же вечно живут здесь люди?! Любил поезда я за непокой, За вспышки радости и прощанья, За трепет вечного ожиданья И словно крылья бы за спиной! Но годы мелькнули быстрей, чем шпалы, И сердце, как прежде, чудес не ждет. Не то поездов уже тех не стало, Не то это я уж теперь не тот... Но те волшебные поезда Умчались. И, кажется, навсегда... 1975 г.

БАЛЛАДА О ДРУГЕ

Когда я слышу о дружбе твердой, О сердце мужественном и скромном, Я представляю не профиль гордый, Не парус бедствия в вихре шторма. Я просто вижу одно окошко В узорах пыли или мороза И рыжеватого щуплого Лешку - Парнишку-наладчика с "Красной Розы"... Дом два по Зубовскому проезду Стоял без лепок и пышных фасадов, И ради того, что студент Асадов В нем жил, управдом не белил подъездов. Ну что же - студент небольшая сошка, Тут бог жилищный не ошибался. Но вот для тщедушного рыжего Лешки Я бы, наверное, постарался! Под самой крышей, над всеми нами Жил летчик с нелегкой судьбой своей, С парализованными ногами, Влюбленный в небо и голубей. Они ему были дороже хлеба, Всего вероятнее, потому, Что были связными меж ним и небом И синь высоты приносили ему. А в доме напротив, окошко в окошко, Меж теткой и кучей рыбацких снастей Жил его друг - конопатый Лешка, Красневший при девушках до ушей. А те, на "Розе", народ языкатый, Окружат в столовке его порой: - Алешка, ты что же еще не женатый? Тот вспыхнет, сразу алей заката, И брякнет: - Боюсь еще... молодой... Шутки как шутки, и парень как парень, Пройди - и не вспомнится никогда. И все-таки как я ему благодарен За что-то светлое навсегда! Каждое утро перед работой Он к другу бежал на его этаж, Входил и шутя козырял пилоту: - Лифт подан. Пожалте дышать на пляж!.. А лифта-то в доме как раз и не было. Вот в этом и пряталась вся беда. Лишь "бодрая юность" по лестницам бегала, Легко, "как по нотам", туда-сюда... А летчику просто была б хана: Попробуй в скверик попасть к воротам! Но лифт объявился. Не бойтесь. Вот он! Плечи Алешкины и спина! И бросьте дурацкие благодарности И вздохи с неловкостью пополам! Дружба не терпит сентиментальности, А вы вот, спеша на работу, по крайности, Лучше б не топали по цветам! Итак, "лифт" подан! И вот, шагая Медленно в утренней тишине, Держась за перила, ступеньки считает: Одна - вторая, одна - вторая, Лешка с товарищем на спине... Сто двадцать ступеней. Пять этажей. Это любому из нас понятно. Подобным маршрутом не раз, вероятно, Вы шли и с гостями и без гостей. Когда же с кладью любого сорта Не больше пуда и то лишь раз Случится подняться нам в дом подчас - Мы чуть ли не мир посылаем к черту. А тут - человек, а тут - ежедневно, И в зной, и в холод: "Пошли, держись!" Сто двадцать трудных, как бой, ступеней! Сто двадцать - вверх и сто двадцать - вниз! Вынесет друга, усадит в сквере, Шутливо укутает потеплей, Из клетки вытащит голубей: - Ну все! Если что, присылай "курьера"! "Курьер" - это кто-нибудь из ребят. Чуть что, на фабрике объявляется: - Алеша, Мохнач прилетел назад! - Алеша, скорей! Гроза начинается! А тот все знает и сам. Чутьем. - Спасибо, курносый, ты просто гений! - И туча не брызнет еще дождем, А он во дворе: - Не замерз? Идем! - И снова: ступени, ступени, ступени... Пот градом... Перила скользят, как ужи... На третьем чуть-чуть постоять, отдыхая. - Алешка, брось ты! - Сиди, не тужи!.. - И снова ступени, как рубежи: Одна - вторая, одна - вторая... И так не день и не месяц только, Так годы и годы: не три, не пять, Трудно даже и сосчитать - При мне только десять. А после сколько?! Дружба, как видно, границ не знает, Все так же упрямо стучат каблуки. Ступеньки, ступеньки, шаги, шаги... Одна - вторая, одна - вторая... Ах, если вдруг сказочная рука Сложила бы все их разом, То лестница эта наверняка Вершиной ушла бы за облака, Почти не видная глазом. И там, в космической вышине (Представьте хоть на немножко), С трассами спутников наравне Стоял бы с товарищем на спине Хороший парень Алешка! Пускай не дарили ему цветов И пусть не писали о нем в газете, Да он и не ждет благодарных слов, Он просто на помощь прийти готов, Если плохо тебе на свете. И если я слышу о дружбе твердой, О сердце мужественном и скромном, Я представляю не профиль гордый, Не парус бедствия в вихре шторма, Я просто вижу одно окошко В узорах пыли или мороза И рыжеватого, щуплого Лешку, Простого наладчика с "Красной Розы"... 1969 г.

ПИСЬМО С ФРОНТА

Мама! Тебе эти строки пишу я, Тебе посылаю сыновний привет, Тебя вспоминаю, такую родную, Такую хорошую, слов даже нет! Читаешь письмо ты, а видишь мальчишку, Немного лентяя и вечно не в срок Бегущего утром с портфелем под мышкой, Свистя беззаботно, на первый урок. Грустила ты, если мне физик, бывало, Суровою двойкой дневник украшал, Гордилась, когда я под сводами зала Стихи свои с жаром ребятам читал. Мы были беспечными, глупыми были, Мы все, что имели, не очень ценили, А поняли, может, лишь тут, на войне: Приятели, книжки, московские споры, - Все - сказка, все в дымке, как снежные горы... Пусть так, возвратимся - оценим вдвойне! Сейчас передышка. Сойдясь у опушки, Застыли орудья, как стадо слонов, И где-то по-мирному в гуще лесов, Как в детстве, мне слышится голос кукушки. За жизнь, за тебя, за родные края Иду я навстречу свинцовому ветру. И пусть между нами сейчас километры - Ты здесь, ты со мною, родная моя! В холодной ночи, под неласковым небом, Склонившись, мне тихую песню поешь И вместе со мною к далеким победам Солдатской дорогой незримо идешь. И чем бы в пути мне война ни грозила, Ты знай, я не сдамся, покуда дышу! Я знаю, что ты меня благословила, И утром, не дрогнув, я в бой ухожу! 1943 г.

МОЕЙ МАМЕ

Пускай ты не сражалась на войне, Но я могу сказать без колебанья: Что кровь детей, пролитая в огне, Родителям с сынами наравне Дает навеки воинское званье! Ведь нам, в ту пору молодым бойцам, Быть может, даже до конца не снилось, Как трудно было из-за нас отцам И что в сердцах у матерей творилось. И лишь теперь, мне кажется, родная, Когда мой сын по возрасту - солдат, Я, как и ты десятки лет назад, Все обостренным сердцем принимаю. И хоть сегодня ни одно окно От дьявольских разрывов не трясется, Но за детей тревога все равно Во все века, наверно, остается. И скажем прямо (для чего лукавить?!), Что в бедах и лишеньях грозовых, Стократ нам легче было бы за них Под все невзгоды головы подставить! Да только ни в труде, ни на войне Сыны в перестраховке не нуждались. Когда б орлят носили на спине, Они бы в кур, наверно, превращались! И я за то тебя благодарю, Что ты меня сгибаться не учила, Что с детских лет не тлею, а горю, И что тогда, в нелегкую зарю, Сама в поход меня благословила. И долго-долго средь сплошного грома Все виделось мне в дальнем далеке, Как ты платком мне машешь у райкома, До боли вдруг ссутулившись знакомо С забытыми гвоздиками в руке. Да, лишь когда я сам уже отец, Я до конца, наверно, понимаю Тот героизм родительских сердец, Когда они под бури и свинец Своих детей в дорогу провожают. Но ты поверь, что в час беды и грома Я сына у дверей не удержу, Я сам его с рассветом до райкома, Как ты меня когда-то, провожу. И знаю я: ни тяготы, ни войны Не запугают парня моего. Ему ты верь и будь всегда спокойна: Все, что светло горело в нас - достойно Когда-то вспыхнет в сердце у него! И пусть судьба, как лист календаря, У каждого когда-то обрывается. Дожди бывают на земле не зря: Пылает зелень, буйствуют моря, И жизнь, как песня, вечно продолжается! 1972 г.

ВЕЧЕР В БОЛЬНИЦЕ

Лидии Ивановне Асадовой Бесшумной черною птицей Кружится ночь за окном. Что же тебе не спится? О чем ты молчишь? О чем? Сонная тишь в палате, В кране вода уснула. Пестренький твой халатик Дремлет на спинке стула. Руки, такие знакомые, Такие, что хоть кричи! - Нынче, почти невесомые, Гладят меня в ночи. Касаюсь тебя, чуть дыша. О господи, как похудела! Уже не осталось тела, Осталась одна душа. А ты еще улыбаешься И в страхе, чтоб я не грустил, Меня же ободрить стараешься, Шепчешь, что поправляешься И чувствуешь массу сил. А я-то ведь знаю, знаю, Сколько тут ни хитри, Что боль, эта гидра злая, Грызет тебя изнутри. Гоню твою боль, заклинаю И каждый твой вздох ловлю. Мама моя святая, Прекрасная, золотая, Я жутко тебя люблю! Дай потеплей укрою Крошечную мою, Поглажу тебя, успокою И песню тебе спою. Вот так же, как чуть устало, При южной огромной луне В детстве моем, бывало, Ты пела когда-то мне... Пусть трижды болезнь упряма, Мы выдержим этот бой. Спи, моя добрая мама, Я здесь, я всегда с тобой. Как в мае все распускается И зреет завязь в цветах, Так жизнь твоя продолжается В прекрасных твоих делах. И будут смеяться дети, И будет гореть звезда, И будешь ты жить на свете И радостно, и всегда! 1984 г.

x x x

Ты далеко сегодня от меня И пишешь о любви своей бездонной, И о тоске-разлучнице бессонной, Точь-в-точь все то же, что пишу и я. Ах, как мы часто слышим разговоры, Что без разлуки счастья не сберечь. Не будь разлук, так не было б и встреч, А были б только споры да раздоры. Конечно, это мудро, может статься, И все-таки, не знаю почему, Мне хочется, наперекор всему, Сказать тебе: - Давай не разлучаться! Я думаю, что ты меня поймешь: К плечу плечо - и ни тоски, ни стужи! А если и поссоримся - ну что ж, Разлука все равно намного хуже! 1972 г.

ЗИМНЯЯ СКАЗКА

Метелица, как медведица, Весь вечер буянит зло, То воет внизу под лестницей, То лапой скребет стекло. Дома под ветром сутулятся, Плывут в молоке огоньки, Стоят постовые на улицах, Как белые снеговики. Сугробы выгнули спины, Пушистые, как из ваты, И жмутся к домам машины, Как зябнущие щенята... Кружится ветер белый, Посвистывает на бегу... Мне нужно заняться делом, А я никак не могу. Приемник бурчит бессвязно, В доме прохладней к ночи, Чайник мурлычет важно, А закипать не хочет. Все в мире сейчас загадочно, Все будто летит куда-то, Метельно, красиво, сказочно... А сказкам я верю свято. Сказка... мечта-полуночница... Но где ее взять? Откуда? А сердцу так чуда хочется, Пусть маленького, но чуда! До боли хочется верить, Что сбудутся вдруг мечты, Сквозь вьюгу звонок у двери - И вот на пороге ты! Трепетная, смущенная. Снится или не снится?! Снегом запорошенная, Звездочки на ресницах... - Не ждал меня? Скажешь, дурочка? А я вот явилась... Можно?- Сказка моя! Снегурочка! Чудо мое невозможное! Нет больше зимней ночи! Сердцу хмельно и ярко! Весело чай клокочет, В доме, как в пекле, жарко... Довольно! Хватит! Не буду! Полночь... гудят провода... Гаснут огни повсюду, Я знаю: сбывается чудо, Да только вот не всегда... Метелица, как медведица, Косматая голова. А сердцу все-таки верится В несбыточные слова: - Не ждал меня? Скажешь, дурочка? - Полночь гудит тревожная... Где ты, моя Снегурочка, Сказка моя невозможная?.. 1964 г.

ЛЮБОВЬ, ИЗМЕНА И КОЛДУН

В горах, на скале, о беспутствах мечтая, Сидела Измена худая и злая. А рядом под вишней сидела Любовь, Рассветное золото в косы вплетая. С утра, собирая плоды и коренья, Они отдыхали у горных озер. И вечно вели нескончаемый спор -- С улыбкой одна, а другая с презреньем. Одна говорила: - На свете нужны Верность, порядочность и чистота. Мы светлыми, добрыми быть должны: В этом и - красота! Другая кричала: - Пустые мечты! Да кто тебе скажет за это спасибо? Тут, право, от смеха порвут животы Даже безмозглые рыбы! Жить надо умело, хитро и с умом, Где -- быть беззащитной, где -- лезть напролом, А радость увидела -- рви, не зевай! Бери! Разберемся потом! - А я не согласна бессовестно жить. Попробуй быть честной и честно любить! - Быть честной? Зеленая дичь! Чепуха! Да есть ли что выше, чем радость греха?! Однажды такой они подняли крик, Что в гневе проснулся косматый старик, Великий Колдун, раздражительный дед, Проспавший в пещере три тысячи лет. И рявкнул старик: - Это что за война?! Я вам покажу, как будить Колдуна! Так вот, чтобы кончить все ваши раздоры, Я сплавлю вас вместе на все времена! Схватил он Любовь колдовскою рукой, Схватил он Измену рукою другой И бросил в кувшин их, зеленый, как море, А следом туда же -- и радость, и горе, И верность, и злость, доброту, и дурман, И чистую правду, и подлый обман. Едва он поставил кувшин на костер, Дым взвился над лесом, как черный шатер, - Все выше и выше, до горных вершин. Старик с любопытством глядит на кувшин: Когда переплавится все, перемучится, Какая же там чертовщина получится? Кувшин остывает. Опыт готов. По дну пробежала трещина, Затем он распался на сотню кусков, И... появилась женщина... 1961 г.

ЛИТЕРАТУРНЫМ НЕДРУГАМ МОИМ

Мне просто жаль вас, недруги мои. Ведь сколько лет, здоровья не жалея, Ведете вы с поэзией моею Почти осатанелые бои. Что ж, я вам верю: ревность -- штука злая, Когда она терзает и грызет, Ни темной ночью спать вам не дает, Ни днем работать, душу иссушая. И вы шипите зло и раздраженно, И в каждой фразе ненависти груз. -- Проклятье, как и по каким законам Его стихи читают миллионы И сколько тысяч знает наизусть! И в ресторане, хлопнув по второй, Друг друга вы щекочете спесиво! -- Асадов -- чушь. Тут все несправедливо! А кто талант -- так это мы с тобой!.. Его успех на год, ну пусть на три, А мода схлынет -- мир его забудет. Да, года три всего, и посмотри, Такого даже имени не будет! А чтобы те пророчества сбылись, И тщетность их отлично понимая, Вы за меня отчаянно взялись И кучей дружно в одного впились, Перевести дыханья не давая. Орут, бранят, перемывают кости, И часто непонятно, хоть убей, Откуда столько зависти и злости Порой бывает в душах у людей! Но мчат года: уже не три, не пять, А песни рвутся в бой и не сгибаются, Смелей считайте: двадцать, двадцать пять. А крылья -- ввысь, и вам их не сломать, А молодость живет и продолжается! Нескромно? Нет, простите, весь свой век Я был скромней апрельского рассвета, Но если бьют порою, как кастетом, Бьют, не стесняясь, и зимой и летом, Так может же взорваться человек! Взорваться и сказать вам: посмотрите, Ведь в залы же, как прежде, не попасть, А в залах негде яблоку упасть. Хотите вы того иль не хотите -- Не мне, а вам от ярости пропасть! Но я живу не ради славы, нет, А чтобы сделать жизнь еще красивей. Кому-то сил придать в минуты бед, Влить в чье-то сердце доброту и свет, Кого-то сделать чуточку счастливей! А если вдруг мой голос оборвется, О, как вы страстно кинетесь тогда Со мной еще отчаянней бороться, Да вот торжествовать-то не придется, Читатель ведь на ложь не поддается, А то и адресует кой-куда... Со всех концов, и это не секрет, Как стаи птиц, ко мне несутся строки. Сто тысяч писем -- вот вам мой ответ! Сто тысяч писем - светлых и высоких! Не нравится? Вы морщитесь, кося? Но ведь не я, а вы меня грызете! А правду, ничего, переживете! Вы -- крепкие. И речь еще не вся. А сколько в мире быть моим стихам, Кому судить поэта и солдата? Пускай не мне, зато уж и не вам! Есть выше суд и чувствам и словам. Тот суд -- народ. И заявляю вам, Что вот в него-то я и верю свято! Еще я верю (а ведь так и станется), Что честной песни вам не погасить. Когда от зла и дыма не останется, Той песне, ей же богу, не состариться, А только крепнуть, молодеть и жить! 1981 г.

О СКВЕРНОМ И СВЯТОМ

Что в сердце нашем самое святое? Навряд ли надо думать и гадать. Есть в мире слово самое простое И самое возвышенное - Мать! Так почему ж большое слово это, Пусть не сегодня, а давным-давно, Но в первый раз ведь было кем-то, где-то В кощунственную брань обращено? Тот пращур был и темный, и дурной И вряд ли даже ведал, что творил, Когда однажды взял и пригвоздил Родное слово к брани площадной. И ведь пошло же, не осело пылью, А поднялось, как темная река. Нашлись другие. Взяли, подхватили И понесли сквозь годы и века... Пусть иногда кому-то очень хочется Хлестнуть врага словами, как бичом, И резкость на язык не только просится, А в гневе и частенько произносится, Но только мать тут все-таки при чем? Пусть жизнь сложна, пускай порой сурова. И все же трудно попросту понять, Что слово "мат" идет от слова "мать", Сквернейшее - от самого святого! Неужто вправду за свою любовь, За то, что родила нас и растила, Мать лучшего уже не заслужила, Чем этот шлейф из непристойных слов?! Ну как позволить, чтобы год за годом Так оскорблялось пламя их сердец?! И сквернословам всяческого рода Пора сказать сурово наконец: Бранитесь или ссорьтесь как хотите, Но не теряйте звания людей: Не трогайте, не смейте, не грязните Ни имени, ни чести матерей! 1970 г.

ПОДРУГИ

Дверь общежитья... Сумрак... Поздний час. Она спешит, летит по коридору, Способная сейчас и пол и штору Поджечь огнем своих счастливых глаз. В груди ее уже не сердце бьется, А тысяча хрустальных бубенцов. Бежит девчонка. Гулко раздается Веселый стук задорных каблучков. Хитро нахмурясь, в комнату вошла. - Кто здесь не спит? - начальственно спросила. И вдруг, расхохотавшись, подскочила К подруге, что читала у стола. Затормошила... Чертики в глазах: - Ты все зубришь, ты все сидишь одна! А за окошком, посмотри, весна! И, может, счастье где-то в двух шагах. Смешная, скажешь? Ладно, принимаю! На все согласна. И не в этом суть. Влюбленных все забавными считают И даже глуповатыми чуть-чуть... Но я сейчас на это не в обиде. Не зря есть фраза: "Горе от ума". Так дайте же побыть мне в глупом виде! Вот встретишь счастье и поймешь сама. Шучу, конечно. Впрочем, нет, послушай, Ты знаешь, что сказал он мне сейчас? "Ты, говорит, мне смотришь прямо в душу, И в ней светло-светло от этих глаз". Смеется над любой моей тревогой, Во всем такой уверенный, чудак. Меня зовет кувшинкой-недотрогой И волосы мои пушит вот так... Слегка смутилась. Щеки пламенели. И в радости заметить не смогла, Что у подруги пальцы побелели, До боли стиснув краешек стола. Глаза подруги - ледяное пламя. Спросила непослушными губами, Чужим и дальним голос прозвучал: - А он тебя в тайгу не приглашал? Не говорил: "Наловим карасей, Костер зажжем под старою сосною, И будем в мире только мы с тобою Да сказочный незримый Берендей!" А он просил: подругам ни гугу? А посмелее быть не убеждал? И если так, я, кажется, могу Помочь тебе и предсказать финал. Умолкла. Села. Глянула в тревоге. Смешинок нет, восторг перегорел, А пламя щек кувшинки-недотроги Все гуще белый заливает мел... Кругом весна... До самых звезд весна! В зеленых волнах кружится планета. И ей сейчас неведомо, что где-то Две девушки, не зажигая света, Подавленно застыли у окна. Неведомо? Но синекрылый ветер Трубит сквозь ночь проверенную весть О том, что счастье есть на белом свете, Пускай не в двух шагах, а все же есть! Поют ручьи, блестят зарницы домен, Гудя, бегут по рельсам поезда. Они кричат о том, что мир огромен И унывать не надо никогда, Что есть на свете преданные люди, Что радость, может, где-нибудь в пути, Что счастье будет, непременно будет! Вы слышите, девчата, счастье будет! И дай вам бог скорей его найти! 1970 г.

ТРИ ДРУГА

От трех десяток много ли сиянья? Для ректора, возможно, ничего, Но для студента это состоянье, Тут вся почти стипендия его! Вот почему он пасмурный сидит. Как потерял? И сам не понимает, Теперь в карманах сквозняки гуляют, И целый длинный месяц впереди... Вдоль стен кровати строго друг за другом, А в центре стол. Конспекты. Блока том. И три дружка печальным полукругом Сидят и курят молча за столом. Один промолвил: - Надо, без сомненья, Тебе сейчас не горе горевать, А написать толково заявленье, Снести его в милицию и сдать. А там, кто надо, тотчас разберется, Необходимый розыск учинят. Глядишь, твоя пропажа и найдется, На свете все возможно, говорят! Второй вздохнул: - Бумаги, протоколы... Волынистое дело это, брат. Уж лучше обратиться в деканат. Пойти туда и жечь сердца глаголом. Ступай сейчас к начальству в кабинет. И не волнуйся, отказать не могут. Все будет точно: сделают, помогут, Еще спасибо скажешь за совет! А третий друг ни слова не сказал, Он снял с руки часы, пошел и продал, Он никаких советов не давал, А молча другу деньги отдал... 1964 г.

ОНИ СТУДЕНТАМИ БЫЛИ

Они студентами были. Они друг друга любили. Комната в восемь метров - чем не семейный дом?! Готовясь порой к зачетам, Над книгою или блокнотом Нередко до поздней ночи сидели они вдвоем. Она легко уставала, И если вдруг засыпала, Он мыл под краном посуду и комнату подметал. Потом, не шуметь стараясь И взглядов косых стесняясь, Тайком за закрытой дверью белье по ночам стирал. Но кто соседок обманет - Тот магом, пожалуй, станет. Жужжал над кастрюльным паром их дружный осиный рой. Ее называли "лентяйкой", Его - ехидно - "хозяйкой", Вздыхали, что парень - тряпка и у жены под пятой. Нередко вот так часами Трескучими голосами Могли судачить соседки, шинкуя лук и морковь. И хоть за любовь стояли, Но вряд ли они понимали, Что, может, такой и бывает истинная любовь! Они инженерами стали. Шли годы без ссор и печали. Но счастье - капризная штука, нестойка порой, как дым. После собранья, в субботу, Вернувшись домой с работы, Жену он застал однажды целующейся с другим. Нет в мире острее боли. Умер бы лучше, что ли! С минуту в дверях стоял он, уставя в пространство взгляд. Не выслушал объяснений, Не стал выяснять отношений, Не взял ни рубля, ни рубахи, а молча шагнул назад... С неделю кухня гудела: "Скажите, какой Отелло! Ну целовалась, ошиблась... немного взыграла кровь!.. А он не простил - слыхали?" Мещане! Они и не знали, Что, может, такой и бывает истинная любовь! 1960 г.

ПОСЛЕДНИЙ ТОСТ

Ему постоянно с ней не везло: На отдыхе, в спорах, в любой работе Она, очевидно ему назло, Делала все и всегда напротив. Он скажет ей: "Слушай, пойдем в кино!" Она ему: "Что ты! Поедем на лыжах!" Он буркнет: "Метель... За окном темно!!!" Она: "Ну, а я все прекрасно вижу!" Он скажет: "Ты знаешь, весь факультет Отправится летом на Чусовую!" - "А я предлагаю и голосую, Чтоб нам с тобою двинуться на Тайшет!" При встречах он был, как самум, горяч И как-то сказал ей: "Пора жениться!" Она рассмеялась: "Ты мчишься вскачь, Тогда как зачетка твоя - хоть плачь! Нет, милый, сначала давай учиться! Поверь мне: все сбудется. Не ершись! Конечно, совет мой как дым, занудный, Но я тебя вытяну, ты смирись! А главное... главное, не сердись - Такой у меня уж характер трудный!" Но он только холодно вскинул бровь: "Ну что ж, и сиди со своей наукой! А мы потеплее отыщем кровь, Тебе же такая вещь, как любовь, Чужда и, наверное, горше лука!" В любви он был зол, а в делах хитер, И в мае, в самый момент критический Он, чтоб до конца не испить позор, Вымолил отпуск академический. Лето прошло, и семестр прошел. Но он не простил ее, не смирился. И, больше того, в довершение зол Ранней зимой, как лихой орел, Взял и на новой любви женился. Пир был такой, что качался зал. Невеста была из семьи богатой, И пили, и лопали так ребята, Что каждый буквально по швам трещал! И вдруг, словно ветер в разгаре бала От столика к столику пробежал. Это она вдруг шагнула в зал, Вошла и бесстрашно прошла по залу... Ей протянули фужер с вином. Она чуть кивнула в ответ достойно И, став пред невестою и женихом, Сказала приветливо и спокойно: "Судьба человеческая всегда Строится в зареве звездной пыли Из воли, из творческого труда, Ну, а еще, чтоб чрез все года Любил человек и его любили. И я пожелать вам хочу сейчас, А радости только ведь начинаются, Пусть будет счастливою жизнь у вас И все непременно мечты сбываются! И все-таки, главное, вновь и вновь Хочу я вас искренне попросить: Умейте, умейте всю жизнь ценить И сердце нежное и любовь! Гуляйте ж и празднуйте до утра! И слов моих добрых не забывайте. А я уезжаю. А мне - пора... Билет уже куплен. Ну все... Прощайте". Затем осушила бокал и... прочь! С улыбкой покинула праздник людный. Ушла и... повесилась в ту же ночь.. Такой уж был, видно, "характер трудный". 1993 г.

СТУДЕНТЫ

Проехав все моря и континенты, Пускай этнограф в книгу занесет, Что есть такая нация - студенты, Веселый и особенный народ! Понять и изучить их очень сложно. Ну что, к примеру, скажете, когда Все то, что прочим людям невозможно, Студенту - наплевать и ерунда! Вот сколько в силах человек не спать? Ну день, ну два... и кончено! Ломается! Студент же может сессию сдавать, Не спать неделю, шахмат не бросать Да плюс еще влюбиться ухитряется. А сколько спать способен человек? Ну, пусть проспит он сутки на боку, Потом, взглянув из-под опухших век, Вздохнет и скажет: - Больше не могу! - А вот студента, если нет зачета, В субботу положите на кровать, И он проспит до следующей субботы, А встав, еще и упрекнет кого-то: - Ну что за черти! Не дали поспать! - А сколько может человек не есть? Ну день, ну два... и тело ослабело... И вот уже ни встать ему, ни сесть, И он не вспомнит, сколько шестью шесть, А вот студент - совсем другое дело. Коли случилось "на мели" остаться, Студент не поникает головой. Он будет храбро воздухом питаться И плюс водопроводною водой! Что был хвостатым в прошлом человек - Научный факт, а вовсе не поверье. Но, хвост давно оставя на деревьях, Живет он на земле за веком век. И, гордо брея кожу на щеках, Он пращура ни в чем не повторяет. А вот студент, он и с "хвостом" бывает, И даже есть при двух и трех "хвостах"! Что значит дружба твердая, мужская? На это мы ответим без труда: Есть у студентов дружба и такая, А есть еще иная иногда. Все у ребят отлично разделяется, И друга друг вовек не подведет. Пока один с любимою встречается, Другой идет сдавать его зачет... Мечтая о туманностях галактик И глядя в море сквозь прицелы призм, Студент всегда отчаянный романтик! Хоть может сдать на двойку "романтизм". Да, он живет задиристо и сложно, Почти не унывая никогда. И то, что прочим людям невозможно, Студенту - наплевать и ерунда! И, споря о стихах, о красоте, Живет судьбой особенной своею. Вот в горе лишь страдает, как и все, А может, даже чуточку острее... Так пусть же, обойдя все континенты, Сухарь этнограф в труд свой занесет, Что есть такая нация - студенты, Живой и замечательный народ! 1966 г.

СТИХИ О ЧЕСТИ

О нет, я никогда не ревновал, Ревнуют там, где потерять страшатся. Я лишь порою бурно восставал, Никак не соглашаясь унижаться. Ведь имя, что ношу я с детских лет, Не просто так снискало уваженье. Оно прошло под заревом ракет Сквозь тысячи лишений и побед, Сквозь жизнь и смерть, сквозь раны и сраженья. И на обложках сборников моих Стоит оно совсем не ради славы. Чтоб жить и силой оделять других, В каких трудах и поисках каких Все эти строки обретали право! И женщина, что именем моим Достойно пожелала называться, Клянусь душой, обязана считаться Со всем, что есть и что стоит за ним! И, принимая всюду уваженье, Не должно ей ни на год, ни на час Вступать в контакт с игрою чьих-то глаз, Рискуя неизбежным униженьем. Честь не дано сто раз приобретать. Она - одна. И после пораженья Ее нельзя, как кофту, залатать Или снести в химчистку в воскресенье! Пусть я доверчив. Не скрываю - да! Пусть где-то слишком мягок, может статься, Но вот на честь, шагая сквозь года, Ни близким, ни далеким никогда Не разрешу и в малом покушаться! Ведь как порой обидно сознавать, Что кто-то, ту доверчивость встречая И доброту за слабость принимая, Тебя ж потом стремится оседлать. И потому я тихо говорю, Всем говорю - и близким, и знакомым: Я все дарю вам - и тепло дарю, И доброту, и искренность дарю, Готов делиться и рублем, и домом. Но честь моя упряма, как броня. И никогда ни явно, ни случайно Никто не смеет оскорбить меня Ни тайным жестом и ни делом тайным. Не оттого, что это имя свято, А потому, и только потому, Что кровь поэта и стихи солдата, Короче: честь поэта и солдата Принадлежит народу одному! 1972 г.

"СВОБОДНАЯ ЛЮБОВЬ"

Слова и улыбки ее, как птицы, Привыкли, чирикая беззаботно, При встречах кокетничать и кружиться, Незримо на плечи парней садиться И сколько, и где, и когда угодно! Нарядно, но с вызовом разодета. А ласки раздаривать не считая Ей проще, чем, скажем, сложить газету, Вынуть из сумочки сигарету Иль хлопнуть коктейль коньяка с токаем. Мораль только злит ее: -- Души куцые! Пещерные люди! Сказать смешно. Даешь сексуальную революцию, А ханжество -- к дьяволу за окно! Ох, диво вы дивное, чудо вы чудное! Ужель вам и впрямь не понять вовек, Что "секс-революция" ваша шумная Как раз ведь и есть тот "пещерный век". Когда, ни души, ни ума не трогая, В подкорке и импульсах тех людей Царила одна только зоология На уровне кошек или моржей. Но человечество вырастало, Ведь те, кто мечтают, всегда правы. И вот большинству уже стало мало Того, что довольно таким, как вы. И люди узнали, согреты новью, Какой бы инстинкт ни взыграл в крови, О том, что один поцелуй с любовью Дороже, чем тысяча без любви! И вы поспешили-то, в общем, зря Шуметь про "сверхновые отношения". Всегда на земле и при всех поколениях Были и лужицы и моря. Были везде и когда угодно И глупые куры и соловьи. Кошачья вон страсть и теперь "свободна", Но есть в ней хоть что-нибудь от любви?! Кто вас оциничивал -- я не знаю. И все же я трону одну струну: Неужто вам нравится, дорогая, Вот так, по-копеечному порхая, Быть вроде закуски порой к вину? С чего вы так -- с глупости или холода? На вечер игрушка, живой "сюрприз", Ведь спрос на вас, только пока вы молоды, А дальше, поверьте, как с горки вниз! Конечно, смешно только вас винить. Но кто и на что вас принудить может? Ведь в том, что позволить иль запретить, Последнее слово за вами все же. Любовь не минутный хмельной угар. Эх, если бы вам да всерьез влюбиться! Ведь это такой высочайший дар, Такой красоты и огней пожар, Какой пошляку и во сне не снится. Рванитесь же с гневом от всякой мрази, Твердя себе с верою вновь и вновь, Что только одна, но зато любовь Дороже, чем тысяча жалких связей! 1978 г.

ТРУДНАЯ РОЛЬ

В плетеной корзине живые цветы. Метель за морозным окном. Я нынче в гостях у актерской четы Сижу за накрытым столом. Хозяин радушен: он поднял бокал И весело смотрит на нас. Он горд, ведь сегодня он в тысячный раз В любимом спектакле сыграл. Ему шестьдесят. Он слегка грузноват, И сердце шалит иногда. Но, черт побери, шестьдесят не закат! И что для артиста года? Нет, сердце ему не плохое дано: Когда на помост он вступает, Лишь вспыхнет от счастья иль гнева оно - Пять сотен сердец замирает! А радость не радость: она не полна, Коль дома лишь гости вокруг, Но рядом сидит молодая жена - Его ученица и друг. О, как же все жесты ее нежны. Ее красота как приказ! Он отдал бы жизнь за улыбку жены, За серые омуты глаз. Все отдал бы, кладом кичась своим, - Прекрасное кто же не любит! Хоть возрастом, может, как дым, седым, Брюзжаньем и чадом, всегда хмельным, Он вечно в ней что-то губит... Сегодня хозяин в ударе: он встал, Дождался, чтоб стих говорок, И, жестом свободным пригубив бокал, Стал звучно читать монолог. Минута... И вот он - разгневанный мавр! Платок в его черной ладони. Гремит его голос то гулом литавр, То в тяжких рыданиях тонет... В неистовом взгляде страдальца - гроза! Такого и камни не вынесут стона! Я вижу, как, вниз опуская глаза, Бледнеет красивая Дездемона. Но, слыша супруга ревнивые речи, Зачем без вины побледнела жена? Зачем? Ведь в трагедии не было встречи! Зачем? Это знаем лишь я да она. Я тоже участник! Я, кажется, нужен, Хоть роли мне старый Шекспир не отвел. Я был приглашен и усажен за стол, Но "роль" у меня - не придумаешь хуже! Ты хочешь игры? Я играю. Изволь! И славно играю, не выдал ведь злости. Но как тяжела мне нелепая роль Приятеля в доме и честного гостя! 1949 г.

ВОЗВРАЩЕННОЕ ВРЕМЯ

Ирине Викторовой Опять спектакль по радио звучит И сердце мне, как пальцами, сжимает. Мир, как театр, погаснув замирает, И только память заревом горит. Тут вечность: не пушинки не смахнешь. На сцене - зал. А у окна в сторонке О чем-то бурно спорит молодежь. А ты сейчас стремительно войдешь, Заговоришь и засмеешься звонко. Я помню все до крохотного вздоха... Теперь помчит по коридорам звон, Ты стул чуть двинешь в сторону, и он Вдруг, словно дед, прошамкает: "Мне плохо..." Спектакль идет. А вот теперь ты дома Средь моря книг, средь бронзы и шкафов. Я слышу легкий звук твоих шагов, Почти до острой нежности знакомый. Ты говоришь, но что ты говоришь, Уже неважно. Главное не слово, А звуки, звуки голоса грудного, Который ты, как музыку, творишь. А вот сейчас ты к шкафу подойдешь, Положишь книгу и захлопнешь дверцу. Ах, как щемит и радуется сердце, Ты здесь, ты рядом, дышишь и живешь! Накал завязки: злая правда слов О подлости. Как будто ранят зверя. И крик твой: "Нет! Не смейте! Я не верю!" И вся ты - гнев, и мука, и любовь! А в зале нарастает напряженье, Он здесь, он твой, волнений не тая. Скрип кресла, возглас, кто-то от волненья Чуть кашлянул, возможно даже, я. Да, все с тобою, только позови. И ты ведешь их трепетно и свято, Как по тугому звонкому канату К высокой правде, счастью и любви. Кто выдумал, что время быстротечно, Что бег его нельзя остановить? Нет! Как мустанг, что выскочил беспечно, Оно отныне взнуздано навечно, И ты в седле, ты вечно будешь жить! Спектакль идет. Он все еще со мной, Ах, как мне жаль, что ты меня не слышишь! Ты в двух шагах, живешь, смеешься, дышишь, Ну просто хоть коснись тебя рукой! Еще чуть-чуть, еще совсем немного - И занавес бесшумно упадет, И вмиг тебя и звезды у порога Все два часа безжалостно и строго От наших дней незримо отсечет... Но вот и он. Постой, а что потом? Потом - как буря вспыхнувшие лампы, Оваций гулко падающий гром И ты в цветах, стоящая у рампы... А что еще, чего на пленке нет? Еще - стук сердца птицей многокрылой, Средь всех цветов - еще и мой букет И шепот твой сквозь шум: "Спасибо, милый!" За окнами уныло тянет вой Ветрище, как наскучивший оратор. Твой легкий шаг, твой смех и голос твой В Останкино, спеша уйти домой, Скрутил в рулон усталый оператор. Но ветер стих. И вновь такая тишь, Что звон в ушах. И кажется до боли, Что вот сейчас, сейчас ты позвонишь Уже моя, без грима и без роли... А впрочем, что мне милый этот бред?! Не будет ни звонка, ни почтальона, Ни нынче и ни через много-много лет, Ведь нет туда ни почты, ни ракет И никакого в мире телефона. Но пусть стократ не верит голова, А есть, наверно, и иные силы, Коль слышит сердце тихие слова, Прекрасные, как в сказках острова, И легкие, как вздох: "Спасибо, милый!"... 25 октября 1986 г.

ОСЕННИЕ СТРОКИ

Багряные листья, словно улитки, Свернувшись, на влажной земле лежат. Дорожка от старой дачной калитки К крыльцу пробирается через сад. Тучки, качаясь, плывут, как лодки, В саду стало розово от рябин, А бабушка-ель на пне-сковородке Жарит румяный солнечный блин. На спинке скамейки напротив дачи Щегол, заливаясь, горит крылом, А шахматный конь, что, главы не пряча, Искал для хозяев в боях удачи, Забытый, валяется под столом. Вдали свое соло ведет лягушка, Усевшись на мостике за прудом. А прудик пустячный, почти игрушка, Затянутый ряски цветным ковром. Рядом, продравшись через малину, Ветер, лихая его душа, Погладил краснеющую калину И что-то шепнул ей, хитро дыша. И вдруг, рассмеявшись, нырнул в малинник, И снова - осенняя тишина: Не прозвенит за стеной будильник, Не вспыхнет огонь в глубине окна... Зимой здесь в сугробах утонут ели И дом, средь морозной голубизны, Словно медведь, под напев метели В спячку погрузится до весны... Но будет и май, и цветенье будет, И вновь зазвенит голосами дом, И снова какие-то будут люди Пить чай под березами за столом. Все тот же малинник, и мрак, и свет, И та же скамейка, и та же дача, Все то же как будто... но только... нет, Отныне все будет совсем иначе. Вернутся и шутки, и дождь, и зной, И ветер, что бойко щекочет кожу, Но только не будет здесь больше той, Что в целой вселенной ни с кем не схожа... Не вскинутся весело к солнцу руки, Не вспыхнет задумчивой грустью взгляд, И тихого смеха грудные звуки Над книгой раскрытой не прозвучат. Отцветший шиповник не зацветет, Молодость снова не повторяется, И счастье, когда оно промелькнет, Назад к человеку не возвращается. 1992 г.

НОЧЬ

Как только разжались объятья, Девчонка вскочила с травы, Смущенно поправила платье И встала под сенью листвы. Чуть брезжил предутренний свет, Девчонка губу закусила, Потом еле слышно спросила: -- Ты муж мне теперь или нет? Весь лес в напряжении ждал, Застыли ромашка и мята, Но парень в ответ промолчал И только вздохнул виновато... Видать, не поверил сейчас Он чистым лучам ее глаз. Ну чем ей, наивной, помочь В такую вот горькую ночь?! Эх, знать бы ей, чуять душой, Что в гордости, может, и сила, Что строгость еще ни одной Девчонке не повредила. И может, все вышло не так бы, Случись эта ночь после свадьбы. 1961 г.

ДЕВУШКА

Девушка, вспыхнув, читает письмо. Девушка смотрит пытливо в трюмо. Хочет найти и увидеть сама То, что увидел автор письма. Тонкие хвостики выцветших кос, Глаз небольших синева без огней. Где же "червонное пламя волос"? Где "две бездонные глуби морей"? Где же "классический профиль", когда Здесь лишь кокетливо вздернутый нос? "Белая кожа"... Но гляньте сюда: Если он прав, то куда же тогда Спрятать веснушки? Вот в чем вопрос! Девушка снова читает письмо, Снова с надеждою смотрит в трюмо. Смотрит со скидками, смотрит пристрастно, Ищет старательно, но... напрасно! Ясно, он просто над ней подшутил. Милая шутка! Но кто разрешил?! Девушка сдвинула брови. Сейчас Горькие слезы брызнут из глаз... Как объяснить ей, чудачке, что это Вовсе не шутка, что хитрости нету. Просто, где вспыхнул сердечный накал, Разом кончается правда зеркал! Просто весь мир озаряется там Радужным, синим, зеленым... И лгут зеркала. Не верь зеркалам! А верь лишь глазам влюбленным! 1962 г.

ОДНА

К ней всюду относились с уваженьем, - И труженик, и добрая жена. А жизнь вдруг обошлась без сожаленья: Был рядом муж - и вот она одна... Бежали будни ровной чередою. И те ж друзья, и уваженье то ж, Но что-то вдруг возникло и такое, Чего порой не сразу разберешь. Приятели, сердцами молодые, К ней заходя по дружбе иногда, Уже шутили так, как в дни былые При муже не решались никогда. И, говоря, что жизнь - почти ничто, Коль будет сердце лаской не согрето, Порою намекали ей на то, Порою намекали ей на это... А то при встрече предрекут ей скуку И даже раздражатся сгоряча, Коль чью-то слишком ласковую руку Она стряхнет с колена иль с плеча. Не верили: ломается, играет. Скажи, какую сберегает честь! Одно из двух: иль цену набивает, Или давно уж кто-нибудь да есть... И было непонятно никому, Что и одна - она верна ему! 1962 г.

ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ

Мама дочь ругает строго За ночное возвращенье. Дочь зарделась у порога От обиды и смущенья. А слова звучат такие, Что пощечин тяжелей. Оскорбительные, злые, Хуже яростных шмелей. Друг за другом мчат вдогонку, Жгут, пронзают, как свинец... Но за что клянут девчонку?! В чем же дело, наконец? Так ли страшно опозданье, Если в звоне вешних струй Было первое свиданье, Первый в жизни поцелуй! Если счастье не из книжки, Если нынче где-то там Бродит он, ее парнишка, Улыбаясь звездным вспышкам, Людям, окнам, фонарям... Если нежность их созрела, Школьным догмам вопреки. Поцелуй - он был несмелым, По-мальчишьи неумелым, Но упрямым по-мужски. Шли то медленно, то быстро, Что-то пели без конца... И стучали чисто-чисто, Близко-близко их сердца. Так зачем худое слово? Для чего нападок гром? Разве вправду эти двое Что-то делают дурное? Где ж там грех? Откуда? В чем? И чем дочь громить словами, Распаляясь, как в бою, Лучше б просто вспомнить маме Сад с ночными соловьями, С песней, с робкими губами - Юность давнюю свою. Как была счастливой тоже, Как любила и ждала, И тогда отнюдь не строже, Даже чуточку моложе Мама дочери была. А ведь вышло разве скверно? До сих пор не вянет цвет! Значит, суть не в том, наверно: Где была? Да сколько лет? Суть не в разных поколеньях, Деготь может быть везде. Суть здесь в чистых отношеньях, В настоящей красоте! Мама, добрая, послушай: Ну зачем сейчас гроза?! Ты взгляни девчонке в душу, Посмотри в ее глаза. Улыбнись и верь заране В золотинки вешних струй, В это первое свиданье, В первый в жизни поцелуй! 1962 г.

У НОЧНОГО ЭКСПРЕССА

Поезд ждет, застегнутый по форме. На ветру качается фонарь. Мы почти что двое на платформе, А вокруг клубящаяся хмарь. Через миг тебе в экспрессе мчаться, Мне шагать сквозь хмурую пургу. Понимаю: надо расставаться. И никак расстаться не могу. У тебя снежинки на ресницах, А под ними, освещая взгляд, Словно две растерянные птицы, Голубые звездочки дрожат. Говорим, не подавая виду, Что беды пугаемся своей, Мне б сейчас забыть мою обиду, А вот я не в силах, хоть убей. Или вдруг тебе, отбросив прятки, Крикнуть мне: - Любимый, помоги! Мы - близки! По-прежнему близки! - Только ты молчишь и трешь перчаткой Побелевший краешек щеки. Семафор фонариком зеленым Подмигнул приветливо тебе, И уже спешишь ты по перрону К той, к другой, к придуманной судьбе. Вот одна ступенька, вот вторая... Дверь вагона хлопнет - и конец! Я безмолвно чудо призываю, Я его почти что заклинаю Горьким правом любящих сердец. Стой! Ты слышишь? Пусть минута эта Отрезвит, ударив, как заряд! Обернись! Разлуки больше нету! К черту разом вещи и билеты! И скорей по лестнице! Назад! Я прощу все горькое на свете! Нет, не обернулась. Хоть кричи... Вот и все. И только кружит ветер, Да фонарь качается в ночи. Да стучится сердце, повторяя: "Счастье будет! Будет, не грусти!" Вьюга кружит, кружит, заметая Белые затихшие пути... 1963 г.

ВЕЛИКИЙ СЕКРЕТ

Что за смысл в жизни спорить и обижаться И терять свои силы в пустой борьбе? Ты ведь даже представить не можешь себе, До чего идет тебе улыбаться! Хочешь, я главный секрет открою: Вместо споров на ласку себя настрой. Будь сердечной и искреннею со мной, Поцелуй, улыбнись мне. И поле боя Моментально останется за тобой! 1995 г.

МОДНЫЕ ЛЮДИ

Мода, мода! Кто ее рождает? Как ее постигнуть до конца?! Мода вечно там, где оглупляют, Где всегда упорно подгоняют Под стандарт и вкусы, и сердца. Подгоняют? Для чего? Зачем? Да затем, без всякого сомнения, Чтобы многим, если уж не всем, Вбить в мозги единое мышление. Ну, а что такое жить по моде? Быть мальком в какой-нибудь реке Или, извините, чем-то вроде Рядовой горошины в мешке. Трудятся и фильмы, и газеты - Подгоняй под моды, дурачье! Ибо человеки-трафареты, Будем честно говорить про это, - Всюду превосходное сырье! И ведь вот как странно получается: Человек при силе и красе Часто самобытности стесняется, А стремится быть таким, как все. Честное же слово - смех и грех: Но ведь мысли, вкусы и надежды, От словечек модных до одежды, Непременно только как у всех! Все стандартно, все, что вам угодно: Платья, кофты, куртки и штаны Той же формы, цвета и длины - Пусть подчас нелепо, лишь бы модно! И порой неважно человеку, Что ему идет, что вовсе нет, Лишь бы прыгнуть в моду, словно в реку, Лишь бы свой не обозначить след! Убежден: потомки до икоты Будут хохотать наверняка, Видя прабабушек на фото В мини-юбках чуть не до пупка! - Сдохнуть можно!.. И остро и мило! А ведь впрямь не деться никуда, Ибо в моде есть порою сила, Что весомей всякого стыда. Впрочем, тряпки жизни не решают. Это мы еще переживем. Тут гораздо худшее бывает, Ибо кто-то моды насаждает И во все духовное кругом. В юности вам сердце обжигали Музыка и сотни лучших книг. А теперь вам говорят: - Отстали! И понять вам, видимо, едва ли Модерновой модности язык. Кто эти "премудрые" гурманы, Что стремятся всюду поучать? Кто набил правами их карманы? И зачем должны мы, как бараны, Чепуху их всюду повторять? Давят без малейшего смущения, Ибо модник бесхребетно слаб И, забыв про собственное мнение, Всей душой - потенциальный раб! К черту в мире всяческие моды! Хватит быть бездарными весь век! Пусть живет, исполненный свободы, Для себя и своего народа Умный и красивый человек! 3 февраля 1993 г. Красновидово

ЛЮДИ СТАРАЮТСЯ

БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМИ Люди стараются быть счастливыми, Но в этих стремлениях и борьбе Все ли способны быть незлобивыми И снисходительно-справедливыми И к прочим согражданам, и к себе? Да, скажем по совести, не всегда Люди злопамятными бывают, И жуликов всяких порой прощают, И даже изменников иногда. С поступками скверными, даже злобными, С чертами-волками, с чертами-кобрами Мирится бездна подчас людей. Но вот, как ни странно, с чертами добрыми Дела зачастую куда сложней. Ведь вот как устроен порой человек Со всей любопытной душой своею: Того, кто красивее или сильнее Иль, скажем, талантливей и умнее, Хоть режь, а не может простить вовек! Ведь сколько рождалось таких, кто мог Согреть человека живым талантом, Но недруги сразу со злым азартом Кидались, чтоб сбить непременно с ног. А сколько же ярких было умов, Которым буквально никто не внемлет? И книг, и прекраснейших голосов, Нередко же втоптанных просто в землю! Пилот, что кипел в красоте и силе, Вдруг взял и явил мировой рекорд. Соседи ж за это ему вредили, Таланта они ему не простили: - Не прыгай в герои, крылатый черт! Смешно, но за ложь иль башку без дум Никто почему-то не обижается, А если талант или яркий ум - Такие грехи у нас не прощаются! При этом, конечно, в те лбы упрямые И мысль на мгновение не придет, Что двигают жизнь и дела вперед Мозги и таланты из самых самые! Не надо же, право, коситься, люди, На всех, кто красивее иль добрей, Талантливей, может быть, и умней, И жизнь наша много светлее будет! 1992 г.

x x x

Люблю я собаку за верный нрав, За то, что, всю душу тебе отдав, В голоде, в холоде или разлуке Не лижет собака чужие руки. У кошки-дуры характер иной. Кошку погладить может любой. Погладил - и кошка в то же мгновенье, Мурлыча, прыгает на колени. Выгнет спину, трется о руку, Щурясь кокетливо и близоруко. Кошке дешевая ласка не стыдна, Глупое сердце не дальновидно. От ласки кошачьей душа не согрета. За крохи немного дают взамен: Едва лишь наскучит мурлыканье это - Встанут и сбросят ее с колен. Собаки умеют верно дружить, Не то что кошки - лентяйки и дуры. Так стоит ли, право, кошек любить И тех, в ком живут кошачьи натуры?! 1958 г.

ПЕЛИКАН

Смешная птица пеликан! Он грузный, неуклюжий, Громадный клюв, как ятаган, И зоб - тугой, как барабан, Набитый впрок на ужин... Гнездо в кустах на островке, В гнезде птенцы галдят, Ныряет мама в озерке, А он стоит невдалеке, Как сторож и солдат. Потом он, голову пригнув, Распахивает клюв. И, сунув шейки, как в трубу, Птенцы в его зобу Хватают жадно, кто быстрей, Хрустящих окуней. А степь с утра и до утра Все суше и мрачнее. Стоит безбожная жара, И даже кончики пера Черны от суховея. Трещат сухие камыши... Жара - хоть не дыши! Как хищный беркут над землей, Парит тяжелый зной. И вот на месте озерка - Один засохший ил. Воды ни капли, ни глотка. Ну хоть бы лужица пока! Ну хоть бы дождь полил! Птенцы затихли. Не кричат. Они как будто тают... Чуть только лапами дрожат Да клювы раскрывают. Сказали ветры: - Ливню быть, Но позже, не сейчас. - Птенцы ж глазами просят: - Пить! - Им не дождаться, не дожить! Ведь дорог каждый час! Но стой, беда! Спасенье есть, Как радость, настоящее. Оно в груди отца, вот здесь! Живое и горящее. Он их спасет любой ценой, Великою любовью. Не чудом, не водой живой, А выше, чем живой водой, - Своей живою кровью. Привстал на лапах пеликан, Глазами мир обвел И клювом грудь себе вспорол, А клюв как ятаган! Сложились крылья-паруса, Доплыв до высшей цели. Светлели детские глаза, Отцовские - тускнели... Смешная птица пеликан: Он грузный, неуклюжий, Громадный клюв как ятаган, И зоб - тугой как барабан, Набитый впрок на ужин... Пусть так. Но я скажу иным Гогочущим болванам: - Снимите шапки перед ним, Перед зобастым и смешным, Нескладным пеликаном! 1964 г.

ДИКИЕ ГУСИ

(Лирическая быль) С утра покинув приозерный луг, Летели гуси дикие на юг. А позади за ниткою гусиной Спешил на юг косяк перепелиный. Все позади: простуженный ночлег, И ржавый лист, и первый мокрый снег... А там, на юге, пальмы и ракушки И в теплом Ниле теплые лягушки. Вперед! Вперед! Дорога далека, Все крепче холод, гуще облака, Меняется погода, ветер злей, И что ни взмах, то крылья тяжелей. Смеркается... Все резче ветер в грудь, Слабеют силы, нет, не дотянуть! И тут протяжно крикнул головной: - Под нами море! Следуйте за мной! Скорее вниз! Скорей, внизу вода! А это значит - отдых и еда! - Но следом вдруг пошли перепела. - А вы куда? Вода для вас - беда! Да, видно, на миру и смерть красна. Жить можно разно. Смерть - всегда одна!.. Нет больше сил... И шли перепела Туда, где волны, где покой и мгла. К рассвету все замолкло... тишина... Медлительная, важная луна, Опутав звезды сетью золотой, Загадочно повисла над водой. А в это время из далеких вод Домой, к Одессе, к гавани своей, Бесшумно шел красавец турбоход, Блестя глазами бортовых огней. Вдруг вахтенный, стоявший с рулевым, Взглянул за борт и замер, недвижим. Потом присвистнул: - Шут меня дери! Вот чудеса! Ты только посмотри! В лучах зари, забыв привычный страх, Качались гуси молча на волнах. У каждого в усталой тишине По спящей перепелке на спине... Сводило горло... Так хотелось есть!.. А рыб вокруг - вовек не перечесть! Но ни один за рыбой не нырнул И друга в глубину не окунул. Вставал над морем искрометный круг, Летели гуси дикие на юг. А позади за ниткою гусиной Спешил на юг косяк перепелиный. Летели гуси в огненный рассвет, А с корабля смотрели им вослед, - Как на смотру - ладонь у козырька, - Два вахтенных - бывалых моряка! 1964 г.

ЭФЕМЕРА ВУЛЬГАРИС

Серебристый огонь под сачком дрожит, Только друг мой добыче той рад не очень: Эфемера Вульгарис... Обычный вид. Однодневная бабочка. Мелочь, в общем... Что ж, пускай для коллекции в строгой раме Не такая уж это находка. Пусть! Только я к Эфемере вот этой самой Как-то очень по-теплому отношусь. Мы порой с осужденьем привыкли звать Несерьезных людей и иные отсевки Нарицательно: "Бабочки-однодневки". Я б иную тут все-таки клал печать. Мотылек с ноготок? Отрицать не будем. И, однако, неплохо бы взять пример С этих самых вот маленьких Эфемер Многим крупным, но мелким душою людям. Сколько времени тянется день на земле? Скажем, десять часов, ну двенадцать всего-то. Но какая борьба и какая работа Ради этого света кипит во мгле! Где-то в речке, на дне, среди вечной ночи, Где о крыльях пока и мечтать забудь, Эфемера, личинка-чернорабочий, Начинает свой трудный и долгий путь. Грязь и холод... Ни радости, ни покоя. Рак ли, рыба - проглотят, того и жди. А питанье - почти что и никакое. Только надобно выжить любой ценою Ради цели, которая впереди. Как бы зло ни сложилась твоя судьба И какие б ни ждали тебя напасти, Не напрасны лишения и борьба, Если все испытания - ради счастья. И оно впереди - этот луч свободы! А покуда лишь холод да гниль корней. И такого упрямства почти три года, Ровно тысяча черных и злых ночей. Ровно тысяча! Каждая как ступень. Ровно тысяча. Выдержать все сполна. Словно в сказке, где "тысяча и одна...", Только здесь они все за один лишь день. И когда вдруг придет он на дно реки, Мир вдруг вспыхнет, качнется и зазвенит. К черту! Панцири порваны на куски. И с поверхности речки, как дым легки, Серебристые бабочки мчат в зенит. Вот оно - это счастье. А ну, лови! Золотое, крылатое, необъятное. Счастье синего неба, цветов, любви И горячего солнца в глазах, в крови - Семицветно-хмельное, невероятное. - Но позвольте! - мне могут сейчас сказать. - Кто ж серьезно такую теорию строит? Это что же: бороться, терзаться, ждать И за краткое счастье вдруг все отдать? Разве стоит так жить?! - А по-моему, стоит! Если к цели упрямо стремился ты, И сумел, и достиг, одолев ненастья, Встать в лучах на вершине своей мечты, Задыхаясь от солнца и высоты, От любви и почти сумасшедшего счастья. Пусть потом унесут тебя ветры вдаль В синем, искристом облаке звездной пыли... За такое и жизни порой не жаль, Что б там разные трусы ни говорили! 1969 г.

"РЫБЬЕ СЧАСТЬЕ"

(Сказка-шутка) В вышине, отпылав, как гигантский мак, Осыпался закат над речушкой зыбкой. Дернул удочку резко с подсечкой рыбак И швырнул на поляну тугую рыбку. Вынул флягу, отпил, затуманя взгляд, И вздохнул, огурец посыпая солью: - Отчего это рыбы всегда молчат? Ну мычать научились хотя бы, что ли! И тогда, будто ветер промчал над ним, Потемнела вода, зашумев тревожно, И громадный, усатый, как боцман, налим Появился и басом сказал: - Это можно! Я тут вроде царя. Да не трусь, чудак! Влей-ка в пасть мне из фляги. Вот так... Спасибо! Нынче зябко... А речка - не печка. Итак, Почему, говоришь, бессловесны рыбы? Стар я, видно, да ладно, поговорим. Рыбы тоже могли бы, поверь, судачить. Только мы от обиды своей молчим, Не хотим - и шабаш! Бойкотируем, значит! Мать-природа, когда все вокруг творила, Не забыла ни львов, ни паршивых стрекоз, Всех буквально щедротами одарила И лишь рыбам коленом, пардон, под хвост! Всем на свете: от неба до рощ тенистых, - Травы, солнышко... Пользуйтесь! Благодать! А вот нам ни ветров, ни цветов душистых, Ни носов, чтоб хоть что-то уж там вдыхать! Кто зимою в меху, кто еще в чем-либо Греют спины в берлоге, в дупле - везде! Только ты, как дурак, в ледяной воде Под корягу залез - и скажи спасибо! Мокро, скверно... Короче - одна беда! Ну а пища? Ведь дрянь же едим сплошную. Плюс к тому и в ушах и во рту вода. Клоп и тот не польстится на жизнь такую. А любовь? Ты взгляни, как делила любовь Мать-природа на всех и умно и складно: Всем буквально - хорошую, теплую кровь. Нам - холодную. Дескать, не сдохнут, ладно! В общем, попросту мачеха, а не мать. Вот под вечер с подругой заплыл в протоку, Тут бы надо не мямлить и не зевать, Тут обнять бы, конечно! А чем обнять? Даже нет языка, чтоб лизнуть хоть в щеку. А вдобавок скажу тебе, не тая, Что в красавицу нашу влюбиться сложно - Ничего, чем эмоции вызвать можно: Плавники да колючая чешуя... Скажешь, мелочи... плюньте, да и каюк! Нет, постой, не спеши хохотать так лихо! Как бы ты, интересно, смеялся, друг, Если б, скажем, жена твоя чудом вдруг Превратилась в холодную судачиху? А взгляни-ка на жен наших в роли мам. Вот развесят икру перед носом папы, И прощай! А икру собирай хоть в шляпу И выращивай, папочка милый, сам! Ну а рыбьи мальки, только срок придет - Сразу ринутся тучей! И смех, и драма: Все похожи. И черт их не разберет, Чьи детишки, кто папа и кто там мама! Так вот мы и живем средь морей и рек. Впрочем, разве живем? Не живем, а маемся. Потому-то сидим и молчим весь век Или с горя на ваши крючки цепляемся! Э, да что... Поневоле слеза пробьет... Ну, давай на прощанье глотнем из фляги.- Он со вздохом поскреб плавником живот, Выпил, тихо икнул и ушел под коряги... 1969 г.

КОМАРЫ

(Шутка) Человек - это царь природы. С самых древних еще веков Покорил он леса, и воды, И мышей, и могучих львов. Но, "ракетным" став и "машинным", Царь, с великим своим умом, Оказался, увы, бессильным Перед крохотным комаром. Комары ж с бесшабашным риском, Не задумавшись ни на миг, С разудалым разбойным писком Истязают своих владык! Впрочем, есть и у этой "братии" Две особенно злых поры: На рассвете и на закате Сквозь любые плащи и платья Людоедствуют комары. Люди вешают сеток стенки, Люди жмутся спиной к кострам, Люди бьют себя по коленкам И по всем остальным местам. Нет спасенья от тех налетов И в ночные, увы, часы: Воют хищные "самолеты" И пикируют с разворота На расчесанные носы. Людям просто порой хоть вешаться. И, впустую ведя борьбу, Люди воют, скребутся, чешутся, Проклиная свою судьбу. А полки наглецов крылатых Налетают за будь здоров И на темени кандидатов, И на лысины докторов. Жрут без всяческих аргументов, Без почтенья, увы, хоть плачь. Даже члены-корреспонденты Удирают порою с дач! И какие уж там красоты, Если где-нибудь, горбя стан, Человек, этот "царь природы", Вдруг скребется, как павиан! Впрочем, надо признаться, к счастью, Что разбойничий тот "народ", Нас не полным составом жрет, А лишь хищной своею частью. Сам комар - травоядно-тихий. От рождения он не зол. А кусают нас зло и лихо Только "женщины"-комарихи, Ну, как водится, - "слабый пол"! Ах, ученые-энтомологи! Вам самим же пощады нет. Вылезайте же из-под пологов, Из-под сеток на божий свет. Если хочет сама природа, Чтоб комар на планете жил, Дайте ж средство такого рода, Чтобы "зверь" этот год за годом Вроде с пользой бы послужил. Измените вы в нем наследственность, Озарите лучами мглу И пустите "кусачью" деятельность По направленному руслу. Чтоб не смели они касаться Всех добрейших людских голов, А кусали бы лишь мерзавцев, Негодяев и подлецов. Вот тогда-то, чего же проще, Все раскрылись бы, как один: Раз ты цел, - значит, ты хороший, Ну а тот, кто искусан в роще, Сразу ясно, что сукин сын. И чтоб стали предельно дороги Людям реки и тишь лесов, Подзаймитесь же, энтомологи, Воспитанием комаров! Пусть с душой комары поют Для хороших людей все лето. А мерзавцев пускай сожрут. Полагаю, друзья, что тут Никаких возражений нету! 1973 г.

БУРУНДУЧОК

Блеск любопытства в глазишках черных, Стойка, пробежка, тугой прыжок. Мчится к вершине ствола задорно Веселый и шустрый бурундучок. Бегает так он не для потехи - Трудяга за совесть, а не за страх. В защечных мешочках, как в двух рюкзачках, Он носит и носит к зиме орехи. А дом под корнями - сплошное чудо: Это и спальня и сундучок. Орехов нередко порой до пуда Хранит в нем дотошный бурундучок. Но жадность сжигает людей иных Раньше, чем им довелось родиться. И люди порою "друзей меньших" Не бьют, а "гуманно" лишь грабят их, Грабеж - это все-таки не убийство. И, если матерому браконьеру Встретится норка бурундучка - Разбой совершится наверняка Самою подлою, злою мерой! И разве легко рассказать о том, Каким на закате сидит убитым "Хозяин", что видит вконец разрытым И в прах разоренным родимый дом. Охотники старые говорят (А старым охотникам как не верить!), Что слезы блестят на мордашке зверя, И это не столько от злой потери, Сколько обида туманит взгляд. Влезет на ветку бурундучок, Теперь его больше ничто не ранит, Ни есть и ни пить он уже не станет, Лишь стихнет, сгорбясь, как старичок. Тоска - будто льдинка: не жжет, не гложет, Охотники старые говорят, Что так на сучке просидеть он может Порой до пятнадцати дней подряд. От слабости шею не удержать, Стук сердца едва ощутим и редок... Он голову тихо в скрещенье веток Устроит и веки смежит опять... Мордашка забавная, полосатая Лежит на развилке без всяких сил... А жизнь в двух шагах с чабрецом и мятою, Да в горе порою никто не мил... А ветер предгрозья, тугой, колючий, Вдруг резко ударит, тряхнет сучок, И закачается бурундучок, Повиснув навек меж землей и тучей... Случалось, сова или хорь встревожит, Он храбро умел себя защитить. А подлость вот черную пережить Не каждое сердце, как видно, может. 1975 г.

ДАЧНИКИ

1

Брызгая лужами у ворот, Ветер мчит босиком по улице. Пригорок, как выгнувший спину кот, Под солнцем в сонной дремоте щурится. Радость взрослых и детворы! Долой все задачи и все задачники! Да здравствуют лодки, грибы, костры! И вот из города, из жары С шумом и грохотом едут дачники. Родители любят своих ребят И, чтобы глаза малышей блестели, Дарят им кошек, птенцов, щенят, Пускай заботятся и растят. Хорошему учатся с колыбели! И тащат щенята с ранней зари С хозяев маленьких одеяла. Весь день раздается: - Служи! Замри! - Нет, право же, что там ни говори, А добрых людей на земле немало!

2

Ветер колючий листву сечет И, по-разбойничьи воя, кружит. Хлопья седые швыряет в лужи И превращает их в ломкий лед. Сады, нахохлившись, засыпают, В тучи закутался небосклон. С грохотом дачники уезжают, Машины, простудно сопя, чихают И рвутся выбраться на бетон. И слышат только седые тучи Да с крыш галдящее воронье, Как жалобно воет, скулит, мяучит На дачах брошенное зверье. Откуда им, кинутым, нынче знать, Что в час, когда месяц блеснет в окошке (Должны же ведь дети спокойно спать!), Родители будут бесстыдно лгать О славной судьбе их щенка иль кошки. Что ж, поиграли - и с глаз долой! Кончилось лето, и кончились чувства. Бездумно меняться вот так душой - Непостижимейшее искусство! А впрочем, "звери" и не поймут, Сердца их все с тою же верой бьются. Они на крылечках сидят и ждут И верят, глупые, что дождутся... И падает, падает до зари, Как саван, снежное покрывало... Конечно же, что там ни говори, А "добрых" людей на земле немало! 1972 г.

МЕДВЕЖОНОК

Беспощадный выстрел был и меткий. Мать осела, зарычав негромко, Боль, веревки, скрип телеги, клетка... Все как страшный сон для медвежонка... Город суетливый, непонятный, Зоопарк - зеленая тюрьма, Публика снует туда-обратно, За оградой высятся дома... Солнца блеск, смеющиеся губы, Возгласы, катанье на лошадке, Сбросить бы свою медвежью шубу И бежать в тайгу во все лопатки! Вспомнил мать и сладкий мед пчелы, И заныло сердце медвежонка, Носом, словно мокрая клеенка, Он, сопя, обнюхивал углы. Если в клетку из тайги попасть, Как тесна и как противна клетка! Медвежонок грыз стальную сетку И до крови расцарапал пасть. Боль, обида - все смешалось в сердце. Он, рыча, корябал доски пола, Бил с размаху лапой в стены, дверцу Под нестройный гул толпы веселой. Кто-то произнес: - Глядите в оба! Надо стать подальше, полукругом. Невелик еще, а сколько злобы! Ишь, какая лютая зверюга! Силищи да ярости в нем сколько, Попадись-ка в лапы - разорвет! - А "зверюге" надо было только С плачем ткнуться матери в живот. 1948 г.

ЗАРЯНКА

С вершины громадной сосны спозаранку Ударил горячий, веселый свист. То, вскинувши клюв, как трубу горнист, Над спящей тайгою поет заряика. Зарянкой зовется она не зря: Как два огонька и зимой, и летом На лбу и груди у нее заря Горит, не сгорая, багряным цветом. Над чащей, где нежится тишина, Стеклянные трели рассыпав градом, - Вставайте, вставайте! - звенит она. - Прекрасное - вот оно, с вами рядом! В розовой сини - ни бурь, ни туч, Воздух, как радость, хмельной и зыбкий. Взгляните, как первый веселый луч Бьется в ручье золотою рыбкой. А слева в нарядах своих зеленых Цветы, осыпанные росой, Застыли, держа на тугих бутонах Алмазно блещущие короны И чуть смущаясь своей красой! А вон, посмотрите, как свежим утром Речка, всплеснув, как большой налим, Смеется и бьет в глаза перламутром То красным, то синим, то золотым! И тотчас над спящим могучим бором, Как по команде, со всех концов Мир отозвался стозвонным хором Птичьих радостных голосов. Ветер притих у тропы лесной, И кедры, глаза протерев ветвями, Кивнули ласково головами: - Пой же, заряночка! Пей же, пой! Птицы в восторге. Да что там птицы! Старый медведь и ворчун барсук, Волки, олени, хорьки, лисицы Стали, не в силах пошевелиться, И пораженно глядят вокруг. А голос звенит горячо и смело, Зовя к пробужденью, любви, мечте. Даже заря на пенек присела, Заслушавшись песней о красоте. Небо застыло над головой, Забыты все битвы и перебранки, И только лишь слышится: - Пой же, пой! Пой, удивительная зарянка! Но в час вдохновенного озаренья В жизни художника и певца Бывает такое порой мгновенье, Такое ярчайшее напряженье, Где сердце сжигается до конца. И вот, как в кипящем водовороте, Где песня и счастье в одно слились, Зарянка вдруг разом на высшей ноте Умолкла. И, точно в крутом полете, Как маленький факел упала вниз. А лес щебетал и звенел, ликуя, И, может, не помнил уже никто О сердце, сгоревшем дотла за то, Чтоб миру открыть красоту земную... Сгоревшем... Но разве кому известно, Какая у счастья порой цена? А все-таки жить и погибнуть с песней - Не многим такая судьба дана! 1973 г.

ОРЕЛ

Царем пернатых мир его зовет. И он как будто это понимает: Всех смелостью и силой поражает И выше туч вздымает свой полет. О, сколько раз пыталось воронье, Усевшись на приличном отдаленье, Бросать с ревнивой ненавистью тени На гордое орлиное житье. За что он славу издавна имеет? С чего ему почтение и честь? Ни тайной долголетья не владеет, Ни каркать по-вороньи не умеет, Ни даже просто падали не ест. И пусть он как угодно прозывается, Но если поразмыслить похитрей, То чем он от вороны отличается? Ну разве что крупнее да сильней! И как понять тупому воронью, Что сердце у орла, не зная страха, Сражается до гибели, до праха С любым врагом в родном своем краю. И разве может походить на них Тот, кто, зенит крылами разрезая, Способен в мире среди всех живых Один смотреть на солнце не мигая! 1975 г.

БЕНГАЛЬСКИЙ ТИГР

Весь жар отдавая бегу, В залитый солнцем мир Прыжками мчался по снегу Громадный бенгальский тигр. Сзади - пальба, погоня, Шум станционных путей, Сбитая дверь вагона, Паника сторожей... Клыки обнажились грозно, Сужен колючий взгляд. Поздно, слышите, поздно! Не будет пути назад! Жгла память его, как угли, И часто ночами, в плену, Он видел родные джунгли, Аистов и луну. Стада антилоп осторожных, Важных слонов у реки, - И было дышать невозможно От горечи и тоски! Так месяцы шли и годы. Но вышла оплошность - и вот, Едва почуяв свободу, Он тело метнул вперед! Промчал полосатой птицей Сквозь крики, пальбу и страх. И вот только снег дымится Да ветер свистит в ушах! В сердце восторг, не злоба! Сосны, кусты, завал... Проваливаясь в сугробы, Он все бежал, бежал... Бежал, хоть уже по жилам Холодный катил озноб, Все крепче лапы сводило, И все тяжелее было Брать каждый новый сугроб. Чувствовал: коченеет. А может, назад, где ждут? Там встретят его, согреют, Согреют и вновь запрут... Все дальше следы уходят В морозную тишину. Видно, смерть на свободе Лучше, чем жизнь в плену?! Следы через все преграды Упрямо идут вперед. Не ждите его. Не надо. Обратно он не придет. 1965 г.

ЯШКА

Учебно-егерский пункт в Мытищах, В еловой роще, не виден глазу. И все же долго его не ищут. Едва лишь спросишь - покажут сразу. Еще бы! Ведь там не тихие пташки, Тут место веселое, даже слишком. Здесь травят собак на косматого мишку И на лису - глазастого Яшку. Их кормят и держат отнюдь не зря, На них тренируют охотничьих псов, Они, как здесь острят егеря, "Учебные шкуры" для их зубов! Ночь для Яшки всего дороже: В сарае тихо, покой и жизнь... Он может вздремнуть, подкрепиться может, Он знает, что ночью не потревожат, А солнце встанет - тогда держись! Егерь лапищей Яшку сгребет И вынесет на заре из сарая, Туда, где толпа возбужденно ждет И рвутся собаки, визжа и лая. Брошенный в нору, Яшка сжимается. Слыша, как рядом, у двух ракит, Лайки, рыча, на медведя кидаются, А он, сопя, от них отбивается И только цепью своей гремит. И все же, все же ему, косолапому, Полегче. Ведь - силища... Отмахнется... Яшка в глину уперся лапами И весь подобрался: сейчас начнется. И впрямь: уж галдят, окружая нору, Мужчины и дамы в плащах и шляпах, Дети при мамах, дети при папах, А с ними, лисий учуя запах, Фоксы и таксы - рычащей сворой. Лихие "охотники" и "охотницы", Ружья-то в руках не державшие даже, О песьем дипломе сейчас заботятся, Орут и азартно зонтами машут. Интеллигентные вроде люди! Ну где же облик ваш человечий? - Поставят "четверку", - слышатся речи, - Если пес лису покалечит. - А если задушит, "пятерка" будет! Двадцать собак и хозяев двадцать Рвутся в азарте и дышат тяжко. И все они, все они - двадцать и двадцать На одного небольшого Яшку! Собаки? Собаки не виноваты! Здесь люди... А впрочем, какие люди?! И Яшка стоит, как стоят солдаты, Он знает, пощады не жди. Не будет! Одна за другой вползают собаки, Одна за другой, одна за другой... И Яшка катается с ними в драке, Израненный, вновь встречает атаки И бьется отчаянно, как герой! А сверху, через стеклянную крышу, - Десятки пылающих лиц и глаз, Как в Древнем Риме, страстями дышат: - Грызи, Меркурий! Смелее! Фас! Ну, кажется, все... Доконали вроде!.. И тут звенящий мальчиший крик: - Не смейте! Хватит! Назад, уроды! - И хохот: - Видать, сробел ученик! Егерь Яшкину шею потрогал, Смыл кровь... - Вроде дышит еще - молодец! Предшественник твой протянул немного. Ты дольше послужишь. Живуч, стервец! День помутневший в овраг сползает, Небо зажглось светляками ночными, Они надо всеми равно сияют, Над добрыми душами и над злыми... Лишь, может, чуть ласковей смотрят туда, Где в старом сарае, при егерском доме, Маленький Яшка спит на соломе, Весь в шрамах от носа и до хвоста. Ночь для Яшки всего дороже: Он может двигаться, есть, дремать, Он знает, что ночью не потревожат, А утро придет, не прийти не может, Но лучше про утро не вспоминать! Все будет снова - и лай и топот, И деться некуда - стой! Дерись! Пока однажды под свист и гогот Не оборвется Яшкина жизнь. Сейчас он дремлет, глуша тоску... Он - зверь. А звери не просят пощады... Я знаю: браниться нельзя, не надо, Но тут, хоть режьте меня, не могу! И тем, кто забыл гуманность людей, Кричу я, исполненный острой горечи: - Довольно калечить души детей! Не смейте мучить животных, сволочи! 1968 г.

БАЛЛАДА О БУЛАНОМ ПЕНСИОНЕРЕ

Среди пахучей луговой травы Недвижный он стоит, как изваянье, Стоит, не подымая головы, Сквозь дрему слыша птичье щебетанье. Цветы, ручьи... Ему-то что за дело! Он слишком стар, чтоб радоваться им: Облезла грива, морда поседела, Губа отвисла, взгляд подернул дым... Трудился он, покуда были силы, Пока однажды, посреди дороги, Не подкачали старческие жилы, Не подвели натруженные ноги. Тогда решили люди: "Хватит, милый! Ты хлеб возил и веялки крутил. Теперь ты - конь без лошадиной силы, Но ты свой отдых честно заслужил!" Он был на фронте боевым конем, Конем рабочим слыл для всех примером, Теперь каким-то добрым шутником Он прозван был в селе Пенсионером, Пускай зовут! Ему-то что за дело?! Он чуток только к недугам своим: Облезла грива, морда поседела, Губа отвисла, взгляд подернул дым... Стоит и дремлет конь среди ромашек, А сны плывут и рвутся без конца... Быть может, под седлом сейчас он пляшет Под грохот мин на берегу Донца. "Марш! Марш!" - сквозь дым доваторский бросок! Но чует конь, пластаясь на скаку, Как старшина схватился за луку, С коротким стоном выронив клинок... И верный конь не выдал старшины, Он друга спас, он в ночь ушел карьером! Теперь он стар... Он часто видит сны. Его зовут в селе Пенсионером... Дни что возы: они ползут во мгле... Вкус притупился, клевер - как бумага. И, кажется, ничто уж на земле Не оживит и не встряхнет конягу. Но как-то раз, округу пробуждая, В рассветный час раздался стук и звон. То по шоссе, маневры совершая, Входил в деревню конный эскадрон. И над садами, над уснувшим плесом, Где в камышах бормочет коростель, Рассыпалась трубы медноголосой Горячая раскатистая трель. Как от удара, вздрогнул старый конь! Он разом встрепенулся, задрожал, По сонным жилам пробежал огонь, И он вдруг, вскинув голову, заржал! Потом пошел. Нет, нет, он поскакал! Нет, полетел! Под ним земля качалась, Подковами он пламень высекал! По крайней мере, так ему казалось... Взглянул и вскинул брови эскадронный: Стараясь строго соблюдать равненье, Шел конь без седока и снаряженья, Пристроившись в хвосте его колонны. И молвил он: - А толк ведь есть в коне! Как видно, он знаком с военным строем! - И, старика похлопав по спине, Он весело сказал: - Привет героям! Четыре дня в селе стоял отряд. Пенсионер то навещал обозы, То с важным видом обходил наряд, То шел на стрельбы, то на рубку лозы. Он сразу словно весь помолодел: Стоял ровнее, шел - не спотыкался, Как будто шкуру новую надел, В живой воде как будто искупался! В вечерний час, когда закат вставал, Трубы пронесся серебристый звон; То навсегда деревню покидал, Пыля проселком, конный эскадрон. "Марш! Марш!" И только холодок в груди, Да ветра свист, да бешеный карьер! И разом все осталось позади: Дома, сады и конь Пенсионер. Горел камыш, закатом обагренный, Упругий шлях подковами звенел. Взглянул назад веселый эскадронный, Взглянул назад - и тотчас потемнел! С холма, следя за бешеным аллюром, На фоне догорающего дня Темнела одинокая фигура Вдруг снова постаревшего коня... 1957 г.

ВЫСОКИЙ ДОЛГ

Осмотр окончен. На какой шкале Отметить степень веры и тревоги?! Налево - жизнь, направо - смерть во мгле, А он сейчас, как на "ничьей земле", У света и у мрака на пороге... Больной привстал, как будто от толчка, В глазах надежда, и мольба, и муки, А доктор молча умывает руки И взгляд отводит в сторону слегка. А за дверьми испуганной родне Он говорит устало и морозно: - Прошу простить, как ни прискорбно мне, Но, к сожаленью, поздно, слишком поздно! И добавляет: - Следует признаться, Процесс запущен. В этом и секрет. И надо ждать развязки и мужаться. Иных решений, к сожаленью, нет. Все вроде верно. И, однако, я Хочу вмешаться: - Стойте! Подождите! Я свято чту науку. Но простите, Не так тут что-то, милые друзья! Не хмурьтесь, доктор, если я горяч, Когда касаюсь вашего искусства, Но медицина без большого чувства Лишь ремесло. И врач уже не врач! Пусть безнадежен, может быть, больной, И вы правы по всем статьям науки, Но ждать конца, сложив спокойно руки, Да можно ль с настоящею душой?! Ведь если не пылать и примиряться И не стремиться поддержать плечом, Пусть в трижды безнадежной ситуации, Зачем же быть сестрой или врачом?! Чтоб был и впрямь прекраснейшим ваш труд, За все, что можно, яростно цепляйтесь, За каждый шанс и каждый вздох сражайтесь И даже после смерти семь минут! Ведь сколько раз когда-то на войне Бывали вдруг такие ситуации, Когда конец. Когда уже сражаться Бессмысленно. И ты в сплошном огне, Когда горели и вода и твердь, И мы уже со смертью обнимались, И без надежды все-таки сражались, И выживали. Побеждали смерть! И если в самых гиблых ситуациях Мы бились, всем наукам вопреки, Так почему ж сегодня не с руки И вам вот так же яростно сражаться?! Врачи бывали разными всегда: Один пред трудной хворостью смирялся, Другой же не сдавался никогда И шел вперед. И бился и сражался! Горел, искал и в стужу и в грозу, Пусть не всегда победа улыбалась, И все же было. Чудо совершалось. И он счастливый смахивал слезу... Ведь коль не он - мечтатель и боец, И не его дерзанья, ум и руки, Каких высот достигли б мы в науке И где б мы сами были, наконец?! Нельзя на смерть с покорностью смотреть, Тем паче где терять-то больше нечего, И как порою ни упряма смерть - Бесстрашно биться, сметь и только сметь! Сражаться ради счастья человечьего. Так славьтесь же на много поколений, Упрямыми сердцами горячи, Не знающие страха и сомнений Прекрасные и светлые врачи! 19 сентября 1984 г.

ОШИБКА

К нему приезжали три очень солидных врача. Одна все твердила о грыже и хирургии. Другой, молоточком по телу стуча, Рецепт прописал и, прощаясь, промолвил ворча О том, что тут явно запущена пневмония. А третий нашел, что банальнейший грипп у него, Что вирус есть вирус. Все просто и все повседневно. Плечо же болит вероятней всего оттого, Что чистил машину и гвозди вколачивал в стену. И только четвертый, мальчишка, почти практикант, На пятые сутки со "Скорой" примчавшийся в полночь, Мгновенно поставил диагноз: обширный инфаркт. Внесли кардиограф. Все точно: обширный инфаркт. Уколы, подушки... Да поздно нагрянула помощь. На пятые сутки диагноз... И вот его нет! А если бы раньше? А если б все вовремя ведать? А было ему только сорок каких-нибудь лет, И сколько бы смог он еще и увидеть и сделать! Ошибка в диагнозе? Как? Отчего? Почему?! В ответ я предвижу смущенье, с обидой улыбки: - Но врач - человек! Так неужто, простите, ему Нельзя совершить, как и всякому в мире, ошибки?! Не надо, друзья. Ну к чему тут риторика фраз? Ведь честное слово, недобрая это дорога! Минер ошибается в жизни один только раз, А сколько же врач? Или все тут уж проще намного?! Причины? Да будь их хоть сотни, мудреных мудрей, И все же решенье тут очень, наверно, простое: Минер за ошибку расплатится жизнью своей, А врач, ошибаясь, расплатится жизнью чужою. Ошибка - конец. Вновь ошибка, и снова - конец! А в мире ведь их миллионы, с судьбою плачевной, Да что миллионы, мой смелый, мой юный отец, Народный учитель, лихой комиссар и боец, Когда-то погиб от такой вот "ошибки" врачебной. Не видишь решенья? Возьми и признайся: - Не знаю! - Талмуды достань иль с другими вопрос обсуди. Не зря ж в Гиппократовой клятве есть фраза такая: "Берясь за леченье, не сделай беды. Не вреди!" Бывает неважной швея или слабым рабочий, Обидно, конечно, да ладно же, все нипочем, Но врач, он не вправе быть слабым иль так, между прочим, Но врач, он обязан быть только хорошим врачом! Да, доктор не бог. Тут иного не может быть мненья. И смерть не отменишь. И годы не сдвинутся вспять. Но делать ошибки в диагнозах или леченье - Вот этих вещей нам нельзя ни терпеть, ни прощать! И пусть повторить мне хотя бы стократно придется: Ошибся лекальщик - и тут хоть брани его век, Но в ящик летит заготовка. А врач ошибется, То "в ящик сыграет", простите, уже человек! Как быть? А вот так: нам не нужно бумаг и подножья Порой для престижа. Тут главное - ум и сердца, Учить надо тех, в ком действительно искорка божья, Кто трудится страстно и будет гореть до конца! Чтоб к звездам открытий взмыть крыльям, бесстрашно звенящим, Пускай без статистик и шумных парадных речей Дипломы вручаются только врачам настоящим И в жизнь выпускают одних прирожденных врачей. Чтоб людям при хворях уверенно жить и лечиться, Ищите, ребята, смелее к наукам ключи. У нас же воистину есть у кого поучиться, Ведь рядом же часто первейшие в мире врачи. Идите же дальше! Сражайтесь упрямо и гибко. Пусть счастьем здоровья от вашего светит труда! Да здравствует жизнь! А слова "роковая ошибка" Пусть будут забыты уверенно и навсегда! 1984 г.

НАДЕЖНОЕ ПЛЕЧО

Ах, как же это важно, как же нужно В час, когда беды лупят горячо И рвут, как волки, яростно и дружно, Иметь всегда надежное плечо! Неважно чье: жены, или невесты, Иль друга, что стучится на крыльце. Все это - сердцу дорогие вести. Но всех важней, когда все это - вместе, Когда жена и друг в одном лице. Пусть чувства те воспеты и прославлены, И все-таки добавим еще раз, Что коль любовь и дружба не разбавлены, А добровольно воедино сплавлены, То этот сплав прочнее, чем алмаз. А если все совсем наоборот, Вот так же бьет беда и лупит вьюга, И нет нигде пощады от невзгод, И ты решил, что тут-то и спасет Тебя плечо единственного друга! И вот ты обернулся сгоряча, Чтоб ощутить родное постоянство, И вдруг - холодный ужас: нет плеча! Рука хватает черное пространство... Нет, не сбежала близкая душа, И вроде в злом не оказалась стане, А лишь в кусты отпрянула, спеша, Считая бой проигранным заране. И наблюдая издали за тем, Как бьют тебя их кулаки и стрелы, Сурово укоряла: - Ну зачем Ты взял да и ввязался в это дело?! Вот видишь, как они жестоко бьют И не щадят ни сил твоих, ни сердца. А можно было и сберечь уют, И где-то в ямке тихо отсидеться. И вот, сражаясь среди злой пурги, Ты думаешь с отчаяньем упрямым: Ну кто тебе опаснее: враги Или друзья, что прячутся по ямам?! И пусть невзгоды лупят вновь и вновь, Я говорю уверенно и круто: Не признаю ни дружбу, ни любовь, Что удирают в трудную минуту! Да, в мире есть различные сердца. Но счастлив тот, я этого не скрою, Кому досталось именно такое: В любое время, доброе и злое, Надежное навек и до конца! 1992 г.

СУДЬБА СТРАНЫ

Пути земли круты и широки. Так было, есть и так навечно будет. Живут на той земле фронтовики - Свалившие фашизм, простые люди. И пусть порою с ними не считаются Все те, кто жизнь пытаются взнуздать, И все ж они не то чтобы стесняются, А как-то в их присутствии стараются Не очень-то на Родину плевать. Нет у бойцов уже ни сил, ни скорости, И власти нет давно уж никакой, И все-таки для общества порой Они бывают чем-то вроде совести. И сверхдельцам, что тянут нас ко дну, И всем политиканствующим сворам Не так-то просто разорять страну Под их прямым и неподкупным взором. Но бури лет и холода ветров Не пролетают, к сожаленью, мимо, И чаще всех разят неумолимо Усталые сердца фронтовиков. И тут свои особенные мерки И свой учет здоровья и беды, И в каждый День Победы на поверке Редеют и редеют их ряды. И как ни хмурьте огорченно лоб, Но грянет день когда-нибудь впервые, Когда последний фронтовик России Сойдет навек в последний свой окоп... И вот простите, дорогие люди, И что же будет с Родиной тогда? И слышу смех: "Какая ерунда! Да ничего практически не будет! Возьмем хоть нашу, хоть другие страны: Везде была военная беда, И всюду появлялись ветераны, И после уходили ветераны, А жизнь не изменялась никогда!" Что ж, спорить тут, наверно, не годится. Да, были страны в бурях и беде, Но то, что на Руси сейчас творится, За сотни лет не ведали нигде! И вот сегодня бывшие солдаты, Которые за солнце и весну Фашизму душу вырвали когда-то И людям мир вернули в сорок пятом, С тревогой смотрят на свою страну. И хочется им крикнуть: - Молодые! Не рвитесь из родного вам гнезда! Не отдавайте никому России, Ведь что бы ни случилось, дорогие, Второй у нас не будет никогда! Не подпускайте к сердцу разговоры, Что будто бы заморское житье Сулит едва ль не золотые горы. Вот это чушь и дикое вранье! Не позволяйте обращать в пожарища Такие превосходные слова, Как: Родина, Отечество, Товарищи - Им жить и жить, пока страна жива! Взамен культуры и больших идей, Чтоб не могли мы ни мечтать, ни чувствовать, Нас учат перед Западом холуйствовать И забывать о звании людей! Но, как бы нас ни тщились унижать, Нельзя забыть ни по какому праву, Что Волгу вероломству не взнуздать И славу никому не растоптать, Как невозможно растоптать державу! Ведь мы сыны могущества кремлевского, Мы всех наук изведали успех, Мы - родина Толстого и Чайковского И в космос путь пробили раньше всех! И пусть стократ стремятся у России Отнять пути, ведущие вперед. Напрасный труд! В глаза ее святые Не даст цинично наплевать народ! И, сдерживая справедливый гнев, Мы скажем миру: - Не забудьте, люди: Лев, даже в горе, все равно он - лев, А вот шакалом никогда не будет! А в чем найти вернейшее решенье? Ответ горит, как яркая звезда: Любить Россию до самозабвенья! Как совесть, как святое вдохновенье, И не сдавать позиций никогда! 25 мая 1993 г. Красновидово

ПОДМОСКОВНЫЙ РАССВЕТ

Кристине Асадовой До чего ж рассвет сегодня звонок В пенисто-вишневых облаках. Он сейчас, как маленький ребенок, Улыбнулся радостно спросонок У природы в ласковых руках. А внизу туман то валом катится, То медведем пляшет у реки, Ежится рябинка в тонком платьице, Спят, сутулясь, клены-старики. Яркая зарянка в небо прямо Золотую ввинчивает трель, И с болот, как по сигналу, с гамом Вскинулась гусиная метель. Ни страшинки, а сплошная вера В солнце, в жизнь и доброту лесов. И нигде ни пули браконьера, Л лишь чистый, без границ и меры, Густо-пряный аромат лугов. И бежит по дачному порядку Физкультурно-резвый ветерок, То подпрыгнет, то пойдет вприсядку, То швырнет, как бы играя в прятки, В занавеску сонную песок. Дверь веранды пропищала тонко, И, сощурясь, вышла на крыльцо, Как букетик, крошечка-девчонка, В солнечных накрапушках лицо. Вдоль перил две синие букашки Что-то ищут важное, свое. А у ног -- смеющиеся кашки, Огненные маки да ромашки, Как на новом платьице ее! И от этой буйной пестроты Девочка смешливо удивляется: То ль цветы к ней забрались на платьице, То ли с платья прыгают цветы? Стоголосо птахи заливаются, В ореолах песенных горя, А заря все выше подымается, Чистая и добрая заря. Бабочке панамкою маша, Девочка заливисто смеется. Аистенком тополь в небо рвется. Отчего же словно бы сожмется Вдруг на краткий миг моя душа? Что поделать. Память виновата. Словно штык, царапнула она, Что в такой вот день давно когда-то (Не избыть из сердца этой даты!) Черным дымом вскинулась война... Не хочу, не надо, не согласен! Этого не смеют повторить! Вон как купол беспредельно ясен, Как упруга солнечная нить. Новый день берет свои права, Мышцами веселыми играя. А за ним - цветущая Москва, Шумная и солнцем залитая. Не вернутся дымные года, Вырастай и смело к счастью взвейся, Смейся, моя маленькая, смейся, Это все навечно, навсегда! 1980 г.

КРИСТИНА

Влетела в дом упругим метеором И от порога птицею - ко мне, Смеясь румянцем, зубками и взором, Вся в юности, как в золотом огне. Привычно на колени забралась: - Вон там девчонки спорят за окошком! Скажи мне: есть космическая связь? И кто добрей: собака или кошка?! Я думаю, я мудро разрешаю И острый спор, и вспыхнувший вопрос, А сам сижу и восхищенно таю От этих рук, улыбок и волос. Подсказываю, слушаю, разгадываю Ее проблем пытливых суету И неприметно вкладываю, вкладываю В ее сердчишко ум и доброту. Учу построже к жизни приглядеться, Не все ведь в мире песни хороши. И сам учусь распахнутости сердца И чистоте доверчивой души. Все на земле имеет осмысленье: Печали, встречи, радости борьбы, И этой вот девчонки появленье, А если быть точнее, то явленье Мне был как перст и высший дар судьбы. Бегут по свету тысячи дорог. Не мне прочесть все строки этой повести, Не мне спасти ее от всех тревог, Но я хочу, чтоб каждый молвить мог, Что в этом сердце все живет по совести! Пусть в мире мы не боги и не судьи, И все же глупо жить, чтобы коптеть, Куда прекрасней песней прозвенеть, Чтоб песню эту не забыли люди. И в этом свете вьюги и борьбы, Где может разум попирать невежда, Я так тебе хочу большой судьбы, Мой вешний лучик, праздник и надежда! И я хотел бы, яростно хотел В беде добыть тебе живую воду, Стать мудрой мыслью в многодумье дел И ярким светом в злую непогоду! И для меня ты с самого рожденья Не просто очень близкий человек, А смысл, а сердца новое биенье, Трудов и дней святое продолженье - Живой посланник в двадцать первый век! Темнеет... День со спорами горячими Погас и погрузился в темноту... И гном над красновидовскими дачами Зажег лимонно-желтую луну. В прихожей дремлют: книжка, мячик, валенки, Мечты зовут в далекие края. Так спи же крепко, мой звоночек маленький, Мой строгий суд и песенка моя... И я прошу и небо, и долины, Молю весь мир сквозь бури и года: Пусть над судьбой Асадовой Кристины, Храня от бед, обманов и кручины, Горит всегда счастливая звезда! 1990 г.

ПРОЩЕНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

Кристине Асадовой Пекут блины. Стоит веселый чад. На масленицу - всюду разговенье! Сегодня на Руси, как говорят, Прощеное святое воскресенье! И тут, в весенне-радужном огне, Веселая, как утренняя тучка, Впорхнула вместо ангела ко мне Моя самостоятельная внучка. Хохочет заразительно и звонко, Способная всю землю обойти, Совсем еще зеленая девчонка И совершенно взрослая почти. Чуть покружившись ярким мотыльком, Уселась на диване и сказала: - Сегодня День прощенья. Значит, в нем Сплелись, быть может, лучшие начала. И вот, во имя этакого дня, Коль в чем-то провинилась, допускаю, Уж ты прости, пожалуйста, меня. - И, поцелуем сердце опьяня, Торжественно: - И я тебя прощаю! - С древнейших лет на свете говорят, Что тот, кто душам праведным подобен, Тот людям окружающим способен Прощать буквально все грехи подряд. - И, возбужденно вскакивая с места, Воскликнула: - Вот я тебя спрошу Не ради там какого-нибудь теста, А просто для души. Итак, прошу! Вот ты готов врагов своих простить? - Смотря каких... - сказал я осторожно. - Нет, ну с тобою просто невозможно! Давай иначе будем говорить: Ну мог бы ты простить, к примеру, ложь? - Ложь? - я сказал, - уж очень это скверно. Но если лгун раскаялся, ну что ж, И больше не солжет - прощу, наверно. - Ну, а любовь? Вот кто-то полюбил, Потом - конец! И чувства не осталось... Простил бы ты? - Пожалуй бы простил, Когда б она мне искренне призналась. - Ну, а теперь... Не будем говорить, Кто в мире злей, а кто добрей душою. Вопрос вот так стоит перед тобою: А смог бы ты предательство простить? - Какой ответ сейчас я должен дать? Вопрос мне задан ясно и солидно. Как просто тем, кто может все прощать! А я молчу... Мне нечего сказать... Нет, не бывать мне в праведниках, видно! 1995 г.

ОДИНОЧЕСТВО

Мне казалось когда-то, что одиночество - Это словно в степи: ни души вокруг. Одиночество - это недобрый друг И немного таинственный, как пророчество. Одиночество - это когда душа Ждет, прикрыв, как писали когда-то, вежды, Чтобы выпить из сказочного ковша Золотые, как солнце, глотки надежды... Одиночество - дьявольская черта, За которой все холодно и сурово, Одиночество - горькая пустота, Тишина... И вокруг ничего живого... Только время стрелою летит порой, И в душе что-то новое появляется. И теперь одиночество открывается По-другому. И цвет у него иной. Разве мог я помыслить хоть раз о том, Что когда-нибудь в мире, в иные сроки В центре жизни, имея друзей и дом, Я, исхлестанный ложью, как злым кнутом, Вдруг застыну отчаянно-одинокий?!.. И почувствую, словно на раны соль, Как вокруг все безжалостно изменилось, И пронзит мою душу такая боль, О какой мне и в тягостном сне не снилось. День, как рыба, ныряет в густую ночь. Только ночь - жесточайшая это штука: Мучит, шепчет о подлостях и разлуках, Жжет тоской - и не в силах никто помочь! Только помощь до крика в душе нужна! Вот ты ходишь по комнате в лунных бликах... До чего это все же чудно и дико, Что вокруг тебя жуткая тишина... Пей хоть водку, хоть бренди, хоть молоко! Всюду - люди. Но кто тебе здесь поможет?! Есть и сердце, что многое сделать может, Только как оно дьвольски далеко! Обратись к нему с правдой, с теплом и страстью. Но в ответ лишь холодная тишина... Что оно защищает - превыше счастья, Зло - ничтожно. Но сколько в нем черной власти! Мышь способна порой победить слона! На земле нашей сложно и очень людно. Одиночество - злой и жестокий друг. Люди! Милые! Нынче мне очень трудно, Протяните мне искренность ваших рук! Я дарил вам и сердце свое, и душу, Рядом с вами был в праздниках и в беде. Я и нынче любви своей не нарушу, Я - ваш друг и сегодня везде-везде! Нынче в душу мне словно закрыли дверь. Боль крадется таинственными шагами. Одиночество - очень когтистый зверь, Только что оно, в сущности, рядом с вами?! Сколько раз меня било тупое зло, Сколько раз я до зверской тоски терзался, Ах, как мне на жестокую боль везло! Только вновь я вставал и опять сражался! Ложь, обиды, любые земные муки Тяжелы. Но не гибнуть же, наконец! Люди! Милые! Дайте мне ваши руки И по лучику ваших живых сердец! Пусть огонь их в едином пучке лучится, Чтобы вспыхнуть, чтоб заново возродиться, Я сложу все их бережно: луч - к лучу, Словно перья прекрасной, как мир, жар-птицы, И, разбив одиночество, как темницу, Вновь, быть может, до радости долечу. 28 мая 1995 г. Красновидово

СЛАДКАЯ ГОРЕЧЬ

Сколько чувств ты стараешься мне открыть, Хоть с другими когда-то и не старалась. Там все как-то само по себе получалось - То ль везение чье-то, а то ли прыть? Я был вроде лагуны в нелегкий час, Где так славно укрыться от всякой бури, И доверчив порою почти до дури, И способен прощать миллионы раз... Видно, так уж устроена жизнь сама, Что нахальство всех чаще цветы срывает. И чем больше скрывается в нем дерьма, Тем щедрей оно радости получает. Почему я на свете избрал тебя? Ну - наивность. Допустим, а все же, все же, Ведь должно же быть что-то, наверно, тоже, Чем зажегся я, мучаясь и любя. Да, сверкнула ты искренно, как звезда, Что зовет тебя радостно за собою. Сколько счастья изведал бы я тогда, Если б только огонь тот зажжен был мною И светил только мне через все года! Сколько ласк ты порой подарить стараешься, Говоря, что живешь, горячо любя. Но стократ убеждая сама себя, И сама-то, пожалуй, не убеждаешься... Только я тебе так от души скажу: Не терзай ни себя, ни меня. Не надо. Ведь искусственность - это же не награда, И не этим я, в сущности, дорожу. Ведь все то, чем ты дышишь и чем живешь, Что в душе твоей самое дорогое, Для меня и враждебное, и чужое И не может быть дорого ни на грош. Вот такой у нас, видно, нелегкий случай. И никто не подаст нам благую весть. Только ты не насилуй себя, не мучай: Выша сердца не прыгнешь. Что есть - то есть! Встал рассвет, поджигая ночную тень, Ты в работе. И я - не совсем бездельник. Слышишь: в кухне со свистом кипит кофейник. Что ж, пойдем распечатывать новый день! И не надо нам, право же, притворяться. Будем жить и решать миллион задач. Делать все, чтоб на споры не натыкаться, И знакомым приветливо улыбаться, И рассеивать тучи, и ждать удач! 7 марта 1996 г.

ВЕЧНАЯ РАНА

Сколько раз получал я на свете раны! Но страшней всех не пули и не ножи, Не осколки. А боль моя постоянно От того, что особенно беспощадно: От предательств и самой поганой лжи. Вот я думаю с горьким недоуменьем Про лгунов и предателей: в чем их суть? Ведь они обладают таким уменьем Все для собственной выгоды повернуть. Только нет и глупей этих подлых глаз, Ибо кара за всякое преступленье И слабее, и легче во много раз Постоянного страха разоблаченья. Ложь все время рискованна, как обвал, Что навис угрожающе и опасно: Ибо каждое слово, что ты сказал, Чтоб потом как-нибудь не попасть в провал, Нужно помнить практически ежечасно. Потому-то мне кажется, что лгуны, Даже пусть не глупцы и совсем не дуры, Тем не менее все-таки лишены Двух вещей: это СОВЕСТИ и КУЛЬТУРЫ! Вот сидишь с хитрецом. Ну ни дать, ни взять - Как на иглах. И думаешь: "Где же прав ты?!" И ты вынужден все как на пробу брать И слова его вечно сортировать, Чтоб все время отсеивать ложь от правды. И тоска хуже волка порою гложет - Как подчас с дорогим человеком быть? Коль не хочет он искренно говорить Или попросту, хуже того, не может... И когда ты воистину изнемог, А кому-то в душе над тобой хохочется, И не видно вдали никаких дорог, Значит, просто: зажми себя на замок И - молчи. Только, господи, как не хочется! 2 декабря 1996 г.

СЕРЕНАДА ВЕСНЫ

Галине Асадовой Ну вот и снова грянула весна Под птичьи свиристелки и волынки! Мир вновь как на раскрашенной картинке! Средь красок же всех яростней одна. Вернее, две - зеленая и красная: Рассвет-закат, как апельсинный сок - То брызги, то ликующий поток - И зелень ослепительно-прекрасная! На ней еще ни пыли, ни жучков, Она сияет первозданной свежестью, Немного клейкой и душистой нежностью Под невесомым снегом облаков... Вот кажется: немного разбегись, Затем подпрыгни, разметав ладони, И вместе с ветром унесешься ввысь, И мир в сплошной голубизне потонет!.. Еще порыв! Еще один рывок! И ты - в зените... А в тумане где-то В душистой дымке кружится планета И сматывает в огненный клубок Снопы лучей заката и рассвета. Хватай в ладони синеву небес И, погрузив в нее лицо и душу, Прислушивайся, как ласкают уши И горный ветер, и моря, и лес... И это глупость: будто человек Не в силах ощутить величье мира. Лишь тот живет безрадостно и сиро, Кто в скуку будней погружен навек. Ну, а у нас иной состав крови, И мы - иной закваски и устройства, Сердца у нас с тобой такого свойства, Где и в мороз грохочут соловьи! И нам надежда неспроста дана: Давно ли ты осеннею порою Грустила перед завтрашней весною... А вот смотри: уже опять весна! И кто сказал, что молодость прошла? Ведь мы сдаемся, в сущности, формально, Ну, может статься, в чем-то визуально, Но главных сил судьба не отняла! И разве то бодрячество пустое? Об этом глупо даже говорить, Когда мы ухитряемся с тобою В любые стужи праздники творить! А чтоб с годами нам не погружаться В прострацию ни телом, ни душой, Давай с тобой почаще возвращаться В дни наших ярких праздников с тобой! Красива для других ты или нет, Знай: для меня ты все равно красавица! Ведь если в сердце уже столько лет Горит, ни разу не погаснув, свет, То чувства здесь ни на день не состарятся. И вот еще что непременно знай: Тут нет "словес", здесь все на самом деле. И раз вот так я говорю в апреле - То как же нас еще согреет май! У нас сегодня ранняя весна: В полях под солнцем задышали озими. А мы с тобой... Ну разве же мы поздние, Коль, обнявшись, хмелеем допьяна! И столько, хлопотушечка моя, Ты мне дарила счастья, что в награду Я отдаю и сердце не тая, И песнь души. Считай, что это я Пою тебе в восторге серенаду! 3 апреля 1991 г.

СЕРДЕЧНЫЙ СОНЕТ

Я тебе посвящаю столько стихов, Что вокруг тебя вечно смеется лето. Я тебя вынимаю из всех грехов И сажаю на трон доброты и света. Говорят, что без минусов нет людей. Ну так что ж, это я превосходно знаю! Недостатки я мысленно отсекаю, Оставляя лишь плюсы души товоей. Впрочем, только лишь плюсы души одной? А весь образ, таящий одни блаженства?! Коль творить тебя с радостью и душой - То выходит действительно совершенство. Я, как скульптор, из песен тебя леплю - И чем дольше, тем больше тебя люблю! 1993 г.

ВЕЧНОЕ БЕСПОКОЙСТВО

Когда ты, любой выбирая маршрут, Выходишь из дома, уж так я устроен, Что я за тебя почему-то спокоен Не больше чем первые пять минут. Известно, что в городе все случается. Но вот, пока в доме хозяйки нет, Во мне будто вспыхнет вдруг красный свет И зуммер тревоги в душе включается. Я занят. Работа моя кипит, Машинка стучит, но никто не знает, Что выдержка эта - лишь внешний вид, В то время как зуммер в душе звенит И красный огонь без конца мигает! Но вот заворочался ключ в дверях... Ты дома! Работа моя продолжается, Но лампочка тотчас же выключается И страх рассыпается в пух и прах! Когда расстается с ребенком мать, Душа ее мчится за малышом: Он - кроха! И мысли ее о нем! И это любому легко понять. А тут вроде взрослый же человек! И, кажется, больше чем взрослый даже, А чуть разлучившись, и жизнь - как сажа... А встретились - радость белей, чем снег! Смешно? Что ж, пускай и смешно кому-то. Еще бы: ведь каждому столько лет! Но, знаешь, мне кажется почему-то, Что тут абсолютно вопросов нет! И дело прекраснейше объясняется: Ведь там, где два сердца стучат в одном, То время вдруг словно бы отключается И возраст практически ни при чем! 1994 г.

ТЩЕСЛАВНАЯ ВРАЖДА

У поэтов есть такой обычай, В круг сойдясь, оплевывать друг друга... Дм. Кедрин Наверно, нет в отечестве поэта, Которому б так крупно "повезло", Чтоб то его в журнале, то в газетах, А то и в ревнивом выступленье где-то Бранили б так настойчиво и зло. За что бранят? А так, причин не ищут. Мне говорят: - Не хмурься, не греши, Ведь это зависть! Радуйся, дружище! - Ну что ж, я рад... Спасибо от души... Но не тому, что кто-то раздраженный Терзается в завистливой вражде, Такое мне не свойственно нигде. Я потому смотрю на них спокойно, Что мой читатель многомиллионный Всегда со мной и в счастье, и в беде. Включил приемник. Вот тебе и раз! Какой-то прыщ из "Голоса Америки" Бранит меня в припадочной истерике Густым потоком обозленных фраз. Клянет за то, что молодежь всегда Со мною обретает жар и смелость, И я зову их вовсе не туда, Куда б врагам отчаянно хотелось. Мелькнула мысль: досадно и смешно, Что злость шипит и в нашем доме где-то, И хоть вокруг полно друзей-поэтов, А недруги кусают все равно. И хочется сказать порою тем, Кто в распрях что-то ищет, вероятно, Ну, там клянут, так это все понятно. А вы-то, черт вас подери, зачем?! Успех, известность, популярность, слава... Ужель нам к ним друг друга ревновать? На это время попросту терять До боли жаль, да и обидно, право! Ну, а всего смешней, что даже тот, Кому б, казалось, слава улыбается, Порой, глядишь, не выдержав, срывается - Не весь сграбастал, кажется, почет! С утра газету развернул и вдруг На краткий миг окаменел, как стенка: Ну вот - сегодня нож вонзает друг. Теперь уже вчерашний - Евтушенко. В стихах громит ребят он за грехи: Зачем у них в душе стихи Асадова?! Читать же надо (вот ведь племя адово!) Его стихи, всегда его стихи! О жадность, ведь ему давно даны Трибуны самых громких заседаний, Есть у него и званье, и чины, А у меня лишь вешний пульс страны И никаких ни должностей, ни званий! Ну что ж, пускай! Зато сомнений нет, Уж если вот такие негодуют, И, гордость позабыв, вовсю ревнуют, То я и впрямь достойнейший поэт! 1986 г.

Я МЕЛКОЙ ЗЛОСТИ В ЖИЗНИ

НЕ ИСПЫТЫВАЛ... Я мелкой злости в жизни не испытывал, На мир смотрел светло, а потому Я ничему на свете не завидовал: Ни силе, ни богатству, ни уму. Не ревновал ни к радостному смеху (Я сам, коли захочется, - смеюсь), Ни к быстрому и громкому успеху (И сам всего хорошего добьюсь). Но вы пришли. И вот судите сами: Как ни смешно, но я признаюсь вам, Что с той поры, как повстречался с вами, Вдруг, как чудак, завидую вещам! Дверям, что вас впускают каждый вечер, Настольной лампе, сделанной под дуб, Платку, что обнимает ваши плечи, Стакану, что коснулся ваших губ. Вы усмехнетесь, дескать, очень странно, Вещь - только вещь! И я согласен. Да. Однако вещи с вами постоянно, А я - вдали. И в этом вся беда! А мне без вас неладно и тревожно: То снег, то солнце чувствую в крови. А мне без вас почти что невозможно, Ну хоть совсем на свете не живи! Я мелкой злости с детства не испытывал, На мир смотрел светло, а потому Я ничему на свете не завидовал: Ни славе, ни богатству, ни уму! Прошу вас: возвратите мне свободу! Пусть будет радость с песней пополам. Обидно ведь завидовать вещам, Когда ты человек и царь природы! 1968 г.

БАНКРОТЫ

Любовь сегодня, словно шляпу, скинули. Сердца так редко от восторга бьются. Любовь как будто в угол отодвинули, Над ней теперь едва ли не смеются. Конечно, жизнь от зла не остановится, Но как, увы, со вздохом не признаться, Что дети часто словно производятся, Вот именно, цинично производятся, А не в любви и счастии родятся. Любовь не то чтоб полностью забыли, А как бы новый написали текст. Ее почти спокойно заменили На пьянство, порновидики и секс. Решили, что кайфуют. И вкушают Запретных прежде сексуальных "яств". И, к сожаленью, не подозревают, Что может быть отчаянно теряют Редчайшее богатство из богатств. Считают так: свобода есть свобода! Ну чем мы хуже зарубежных стран?! И сыплют дрянь на головы народа, И проститутки лезут на экран. Что ж, там и впрямь когда-то многократно Ныряли в секс, над чувствами смеясь. Потом, очнувшись, кинулись обратно, А мы как будто сами ищем пятна, Берем и лезем откровенно в грязь. И тут нам превосходно помогают Дельцы, чьи души - доллары и ложь, Льют грязь рекой, карманы набивают - Тони в дерьме, родная молодежь! А жертвы все глотают и глотают, Ничем святым давно не зажжены, Глотают и уже не ощущают, Во что они почти превращены. И до чего ж обидно наблюдать Всех этих юных и не юных "лириков", Потасканных и проржавевших циников, Кому любви уже не повстречать. И что их спесь, когда сто раз подряд Они провоют жалобными нотами, Когда себя однажды ощутят Все, все навек спустившими банкротами. Нет, нет, не стыд! Такая вещь, как "стыдно", Ни разу не встречалась в их крови. А будет им до ярости завидно Смотреть на то, как слишком очевидно Другие люди счастливы в любви! 1990 г.

НЕ БЕЙТЕ ДЕТЕЙ!

Не бейте детей, никогда не бейте! Поймите, вы бьете в них сами себя, Неважно, любя их иль не любя, Но делать такого вовек не смейте! Вы только взгляните: пред вами - дети, Какое ж, простите, геройство тут?! Но сколько ж таких, кто жестоко бьют, Вложив чуть не душу в тот черный труд, Заведомо зная, что не ответят! Кричи на них, бей! А чего стесняться?! Ведь мы ж многократно сильней детей! Но если по совести разобраться, То порка - бессилье больших людей! И сколько ж порой на детей срывается Всех взрослых конфликтов, обид и гроз. Ну как же рука только поднимается На ужас в глазах и потоки слез?! И можно ль распущенно озлобляться, Калеча и душу, и детский взгляд, Чтоб после же искренно удивляться Вдруг вспышкам жестокости у ребят. Мир жив добротою и уваженьем, А плетка рождает лишь страх и ложь. И то, что не можешь взять убежденьем - Хоть тресни - побоями не возьмешь! В ребячьей душе все хрустально-тонко, Разрушим - вовеки не соберем. И день, когда мы избили ребенка, Пусть станет позорнейшим нашим днем! Когда-то подавлены вашей силою, Не знаю, как жить они после будут, Но только запомните, люди милые, Они той жестокости не забудут. Семья - это крохотная страна. И радости наши произрастают, Когда в подготовленный грунт бросают Лишь самые добрые семена! 1990 г.

ВЛАСТНОЙ ЖЕНЩИНЕ

С годами вы так придавили мужа, Что он и не виден под каблуком. Пусть доля его - не придумать хуже, Но вам-то какая же радость в том? Ведь вам же самой надоест тюфяк, И тут вы начнете тайком тянуться К таким, что не только нигде не гнутся, Но сами вас после зажмут в кулак. Так, право, не лучше ли вам самой Вдруг стать, извините, добрейшей бабой, Сердечною, ласковой, даже слабой, Короче - прекраснейшею женой?! 6 июня - 6 октября 1991 г. Красновидово

НАИВНОСТЬ

Сколько я прочел на свете строк О любви, как плетью оскорбленной, О любви, безжалостно сожженной, Из сплошных терзаний и тревог. Сколько раз я слышал от друзей О разбитом на осколки счастье И о злой или холодной власти, В пешки превращающей людей. И тогда мне думалось невольно: Пусть не все я знаю на земле, Но в науке о добре и зле Преуспел я нынче предовольно. - Что мне зло и хитрости ужи! - Думал я в самовлюбленном барстве. Знал. И слова тут мне не скажи! А споткнулся на глупейшей лжи И на примитивнейшем коварстве... Что ж, пускай! Не загрохочет гром, И звезда не задрожит в эфире. Просто помнить следует о том, Что одним доверчивым ослом Стало больше в этом мире! 1991 г.

СОН В ВЕШНЮЮ НОЧЬ

(Маленькая поэма) На крышах антенны зажглись, как свечи, Внизу ж у подъездов уже темно. Рыжий закат с любопытством по плечи Просунул голову в чье-то окно. В лужу скамья загляделась, как в прудик, Господи, сколько же нынче воды! Крохотный прудик тот, как изумрудик, Зеленью блещет в лучах звезды. Тучки, луною опоены, Как рыбы плавают полусонные. А тополь с вербою, как влюбленные, Обнявшись, шепчутся у стены. Двор в этот час безлюден и пуст, Только в углу средь цветов спросонок Ветер жует сиреневый куст, Словно губастенький жеребенок. Сны, расправляя крылья свои, Слетают с высот в этот мир огромный, И дремлет во тьме, как щенок бездомный, Ведерко, забытое у скамьи... Что это: музыка за окном? Сойка пропела ли в свете лунном? Иль, пролетая, провел крылом Стриж по серебряно-звездным струнам? Вспыхнул фонарь, и обиженный мрак Влез по трубе на соседний дом И, погрозив фонарю кулаком, Вором проник на глухой чердак. Чуть дальше -- тощее, как Кощей, Салатное здание у киоска, Будто хозяин в зеленом плаще Гуляет с беленькой шустрой моськой. Вдали возле стройки грузовики Стоят настороженным полукругом. И, сдвинув головы, как быки, Сурово обнюхивают друг друга. Громадная туча, хвостом играя, Как кит, проплывает чрез небосклон, И, с грохотом пасть свою разевая, Звездный заглатывает планктон. Луна, как циклоп, ярко-желтым глазом, Сощурясь, уставились беспардонно На улицы, окна и на балконы, Чтоб жизнь человечью постигнуть разом... И как же ей нынче не заприметить Мужчину в комнате у стены, Чьи думы сейчас в этом лунном свете Грустнейше-грустны и темным-темны. Он ходит по комнате. Он читает. Садится, работает у стола. А сам словно где-то сейчас витает. Но с кем? И какие сейчас решает, Быть может, проблемы добра и зла? Конфликты. Ну что они в жизни значат?! Амбиции, ревности, пыль страстей, Укоры, удачи и неудачи, Когда все должно быть совсем иначе, Без драм и запальчиво-злых речей. Ведь часто как в сказочке: "Жили-были..." Все славно! И вдруг -- словно гром с небес. Что сделалось? Что вдруг не поделили?! Какой их стравил идиотский бес? И люди (а сколько вот так случается), Задумав какой-то конфликт решить, В такие обиды порой вгрызаются И так распаляются-раскаляются, Что лютым морозом не остудить. Сейчас и самим не найти причин, Не вспомнить, зачем и с какой привычки, Кто первым для пламени чиркнул спички И кто в это пламя плеснул бензин? О счастье мы все досконально знаем: Где -- первые радости, где -- венец, Истоки же горя подчас теряем, А помним лишь зло, результат, конец. Он тоже все помнит и ясно видит, Как женщина, стоя уже в дверях, В глазах и страданье, и гнев, и страх, Кричит что-то в яростно-злой обиде. Двух взглядов скрещенье острей мечей, Людей уже нет -- только их подобье. Затем -- будто пушка, удар дверей И стук каблуков пулеметной дробью! Мчат птицами месяцы и недели. Разрыв, словно ветер, глаза сечет, Обида колючею, злой метелью Любое тепло обращает в лед. Но как же в любви не просты дела: Он курит, он сущность постичь пытается: Кто прав? Кто виновен? Пришла -- ушла... Эх, кончить все разом и сжечь дотла! Да вот не выходит, не получается. Ведь мы словно кони, порой по кругу Бежим и не ведаем: как нам быть? Зачем, разорвав уже часто нить, Мы все продолжаем любить друг друга?! Гром, будто дьявольским кулаком, Грохнул по хрупкому небосводу, И тот, как бассейн с расколотым дном, Вылил стеною на землю воду. Новая вспышка. Удар! Гроза! Стонут от грохота водостоки, Лупят отвесно с небес потоки, Синее пламя слепит глаза! Вышел из комнаты на балкон, Струи блестят, как жгуты тугие, Молвил с почтеньем: - гремит стихия! Даже не верится: явь иль сон! Но что это, что это там -- внизу: Словно подбитая с лету птица, Кто-то застигнутый ливнем мчится Прямо сквозь ветер и сквозь грозу... Чуть улыбнулся: - Стихия, гром! Ну и везет же сейчас бедняге! Вдруг, пораженный, одним чутьем, Словно ошпаренный кипятком, Стал на мгновенье белей бумаги! Быстро, насколько достало сил, Стул опрокинув, почти не веря, Будто по воздуху -- прямо к двери! И, не дождавшись звонка, открыл! Чудо? Иль шутки творит гроза?! Стали вдруг ватными сразу ноги... Женщина молча глаза в глаза -- Мокрой принцессою на пороге... Падают звонко струи воды С локонов, сумки, со всей одежды. Вместо лица -- две больших звезды, Полных отчаянья и надежды. - Мы... Мы не виделись сотни лет! Пусть я ужаснее всех на свете... Хочешь, гони меня, хочешь -- нет, Только окончим мученья эти!.. Знаю: тебя и себя терзала, Трубки швыряла и все рвала... А ведь ждала... Каждый день ждала... Боже, да сжечь меня просто мало! Можешь простить меня?.. Я не сплю?.. Дождь -- как крещенье... Я даже рада... Господи! Как я тебя люблю!.. - А я еще больше!.. Не плачь... Не надо! И это не я, это ты прости! Я тоже свернулся смешней улитки! - Безумец... Постой обнимать... Пусти! Да ты же промокнешь сейчас до нитки!.. -- С хохотом кружится человек С милым промокшим, бесценным грузом! Кружит земля голубым арбузом, Кружится звезд серебристый снег. Ветер, ворвавшись, успел вскричать: - Видите, люди, как вы не гибки! Страшно не столько свершать ошибки, Сколько упрямо на них стоять! Кружатся мысли и в теле кровь: Вот оно, самое в мире ценное! Радостно кружится вся вселенная, Ибо вселенная есть любовь! 11 февраля 1992 г. Москва

МАГНЕТИЗМ

О, как же мы странно с тобой прощаемся: Твердим: "До свиданья", твердим: "Пока". Но только все время в руке рука, И мы их так слабо разнять пытаемся. Ужасное время -- пора разлуки... Но, кажется, силы у нас нашлись. Однако, едва лишь разжались руки, Как губы вдруг взяли да и слились. А губы слились -- значит, смолкли речи. Но чуть только мы их смогли обуздать, Как тут устремились друг к другу плечи И руки уже обнялись опять. О, Господи! Что же творит любовь?! Все планы практически рассыпаются: То руки мгновенно опять смыкаются, То губы встречаются вновь и вновь... А чуть распрощаемся до конца, Как все будто снова летит по кругу: То ноги несут нас опять друг к другу, То тянутся руки, то вновь сердца. О, люди! Запомните мой совет: Коль вдруг вот такое у вас случится, Не мучьтесь, а мчитесь бегом жениться. Другого решения просто нет! 1994 г.

ВСЕ, ЧТО СЕРДЦУ ДОРОГО И СВЯТО

Не гордитесь пред фронтовиками, Молодость спалившими в огне, Что сильны умами и сердцами И в невзгодах твердыми шагами Вдаль идут со всеми наравне. Ну, а тем, кто фыркает на старших, Отвечая, можем пошутить: - Не считайте старших за пропавших, Ибо мы еще девчонок ваших Можем хоть на вечер, да отбить! Быть надменным - это очень просто, Ну а смысл, скажите мне, какой? Ведь крупнее надо быть не ростом, А умом, простите, и душой! И чтоб жил в вас настоящий свет, Не забудьте мудрые уроки. Вспомните, как всюду на Востоке Старших чтут буквально с юных лет. Вас с отцами сталкивают рьяно, Но вершите в сердце честный суд. Жизнь ведь застят вам не ветераны, Это было б все смешно и странно, А все те, кто, добавляя раны, Злей, чем волки, Родину грызут. Вот на них пусть гнев и направляется И бескомпромиссно, и сполна. Родина людьми не выбирается, И в душе тут сделки не свершаются, Мир велик, а Родина - одна! И чтоб самозваная "Фемида" Не плевала в лица нам при споре, Не давайте Родину в обиду, Ни ее героев, ни истории. И, послав подальше наглецов, Никогда в душе своей не рвите Те живые, трепетные нити, Что идут от дедов и отцов! Если ж мы на вас и поворчим, Так затем, что крепко доверяем. А еще затем, что все ключи Вам от этой жизни оставляем... Скоро вьюга каждого из нас В дальний путь подымет по тревоге. Только если дух наш не погас, А остался с вами в добрый час - Много легче будет нам в дороге. И пускай звенит у вас в груди Все, что вечно дорого и свято. А еще успехов вам, ребята, И большого счастья впереди! 1992 г.

ВОЛШЕБНАЯ СТРЕЛА

Амур сидел под небом на скале, Подставив солнцу голову и плечи И глядя вниз, туда, где на земле Жило бездарно премя человечье. Порой, устав от дремы и от скуки И вспомнив про насущные дела, Он брал свой лук в божественные руки, И вниз летела острая стрела. Где дорог человеку человек, Там от Амура никуда не деться. И двух влюбленных поражая в сердце, Стрела любовь дарила им навек. Но если уж признаться до конца, То был Амур трудолюбив не очень И, долг свой исполняя между прочим, Не слишком часто поражал сердца. А раз Амура лень не покидала, То многого на свете и не жди. Вот почему любви везде так мало, А мелких связей - просто пруд пруди! Но нас судьба забыть не пожелала, Не быть же вечно нам сердцами врозь, И сердце мне, как снегиря, насквозь Стрела, сверкнув, однажды пронизала. И вот стрела уже к тебе летит, Туда, где и твое стучит и бьется. Сейчас она насквозь его пронзит, И счастье нам навеки улыбнется. Взлетай же к небу, негасимый пламень! Сейчас раздастся музыка! И вдруг... Какой-то странный, непонятный звук, Как будто сталь ударила о камень. О, господи, да что ж это такое?! Неужто цели не нашла стрела? Увы. Найти - конечно же нашла, Но сердце оказалось ледяное... О, сколько дел подвластно человеку: Взлететь на неземную высоту, Проникнуть в атом, слить с рекою реку И сотворить любую красоту. И все-таки все это не венец, Пусть он и больше даже сделать сможет, Но вот от стужи ледяных сердец Ему сам черт, пожалуй, не поможет! 1992 г.

АНГЕЛ И БЕС

Говорят, что каждому из нас Дан с рожденья дьявол-искуситель, А еще - возвышенный хранитель - Ангел с синью лучезарных глаз. Вот ходил я в школу - юный лоб. Мне бы грызть науки, заниматься, Ну, а дьявол: - Плюнь! К чему стараться? Вынь Майн Рида и читай взахлеб! Или видишь вон зубрилку Свету: Важность! И пятерок целый воз... Вынь резинку и пусти "ракету", Чтоб не задавалась, в глупый нос! - Против озорства, увы, не стойки мы. Бес не зря, как видно, искушал: Я стрелял, хватал пятерки с двойками И из класса с треском вылетал! Ангел тоже. может, был поблизости И свое, наверное, внушал, Но, как видно, был такой он тихости, Что о нем я даже и не знал. На футбольном поле мальчуганы, Наигравшись, в шумный сели круг И подоставали из карманов Кто - табак, кто - спички и мундштук. - Если ты не маменькин сынок, - Говорят мне, - на-ка, закури! - Рядом бес: - Смелее, не дури! Затянись хотя бы лишь разок! - Где был ангел? Кто бы мне сказал! Я, храбрясь, ни капли не хитрил, Кашлял и отчаянно курил. Так сказать, быть взрослым привыкал! Дьявол же, умильный строя лик, Мне вилял приветливо хвостом. Так вот я к куренью и привык И чадил немало лет потом. А когда тебе в шестнадцать лет Где-то рюмку весело нальют, Ангелов тут и в помине нет, Ну, а бес, напротив, тут как тут! И потом, спустя немало лет Бес мой был почти все время рядом И, смущая голосом и взглядом, Все толкал на невозможный вред. Вот сидит девчонка озорная, Говорит задорные слова, Сыплет смех, на что-то намекая, Я теряюсь, чуть не отступая, У меня кружится голова. Только дьявол - вот он, как всегда: - Ах ты, шляпа! Красная девица! Да ведь тут не надо и жениться! Обнимай! И - горе не беда! - И, моргнув, смеется: - Хе-хе-хе!... Ну чего теряться понапрасну? Славно и тебе, и ей прекрасно! Значит, смысл-то все-таки в грехе! И когда вдруг встретятся опять Губы и взволнованные руки, Не робей и не томись в разлуке, А старайся шанс не упускать! - Говорят, что каждому с рожденья Сквозь огни, сомнения и тьму Придается дьявол искушенья. Только вот зачем и почему?! Впрочем, утверждают, ангел тоже Придается каждому и всем. Но тогда пусть нам ответят все же, Почему же ни душой, ни кожей Мы его не чувствуем совсем?! Если ж он подглядывает в щелку, Чтоб высоким судьям донести, А отнюдь не думает спасти - Много ли тут смысла или толку?! И коли меня хоть на год в ад Вдруг пошлют по высшему приказу, Я скажу: - Пусть мне грехи скостят! Ибо ангел, хоть высок и свят, Но ко мне он, как в забытый сад, Так вовек и не пришел ни разу! 1994 г.
Источник: http://lib.ru/POEZIQ/ASADOW/izbrannoe.txt



Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

Конкурсы на осенний бал Катя с днем рождения 4 года

Под одним зонтом стих Под одним зонтом стих Под одним зонтом стих Под одним зонтом стих Под одним зонтом стих Под одним зонтом стих Под одним зонтом стих